www.desertart.ru

Раздел: Повести и романы

Ложь

2006-06-19
Часть I
Часть II
Часть III

 
 Часть I

«Честный ребенок любит не папу с мамой,
а трубочки с кремом».


Дон-Аминадо

1

Тебе шесть лет, и ты только что получил по шее. Ты бежишь домой, размазывая по физиономии сопли и слезы. Мама жалеет, обнимает. Мама утешает. Ей жалко свое хлипкое чадо. Отец молчит, ему противно на это смотреть. Он отчитывает тебя. Мать защищает, отец злится.

— Он так никогда не станет мужчиной! — повышает голос отец.

Мать кричит на него. Бессердечный. Жестокий! Бросает в его сторону холодные взгляды. Ты ревешь пуще прежнего. Неуёмная жалость к себе! Отец ругается и уходит на кухню, доставая по дороге сигарету. Мама садится перед тобой на корточки и вытирает твое зарюмзанное лицо. Ты успокаиваешься. Мир, полный зла и агрессии, уходит за недосягаемый горизонт. Он отодвигается за маму. Большие близкие люди, они сорятся из-за тебя. Они всецело в твоей жизни. Ты всецело в их жизни. Это называется семья. Имя этому — любовь и забота близких.

Не так уж сильно тебя и били. Не так уж сильно хотелось реветь. Твоя шестилетняя сопливая мордашка попросту врет. Чистая ложь такая же прямая, как и правда — ее видно за версту. Знать этого ты еще не можешь, для этого ты слишком юн, но чувствовать — да. А потому ты не врешь открыто — всего лишь искажаешь факты. Не так уж сильно тебя били, но кто это знает? Достаточно сильно, чтобы на некоторое время стать центром внимания больших близких людей. Ты — пульсирующий комок жадности и эгоизма. Все что тебе нужно, это постоянное внимание больших близких людей. Тебе нужно, чтобы мир, полный зла и агрессии, отодвинулся за их спины.


В четырнадцать лет можно попытаться продолжить эту игру. Некоторым она удается в течение всей жизни. Можно попытаться, если к тому времени ты стал асом в области вранья. Но ты им пока не стал. Ты один и должен, наконец, драться. Хочется все отдать, чтобы оказаться в другом месте. Хочется, чтобы большие близкие люди загородили тебя своей спиной. Чтобы хоть кто-то тебя загородил. Потому что страх и неизвестность тыкают раскаленным жалом в инстинкт самосохранения, и это невыносимо.

Губы мелко дрожат, челюсти сильно сжаты. Когда-нибудь ты будешь напрягать скулы, чтобы уберечь от ударов зубы, но сейчас ты делаешь это, дабы никто не услышал их мелкий и частый стук.

Перед тобой напряженное лицо — губы спрессованы в тонкую линию, глаза прищурены и блестят. Кто-то по другую сторону. Кто-то по другую вселенную. Кто-то рядом с воспаленным взглядом и стиснутыми челюстями. Вот эти плотно сжатые губы его и выдают. Ты вдруг понимаешь: ему тоже страшно. Ты чувствуешь, что вся его бравада и напускная агрессия, не больше чем блеф. Кто-то по другую сторону сжимает на тебя кулаки и врет, что не боится. Это драка двух инстинктов вранья (еще пока не идеологий). Чья ложь сильнее, тот и победит.

Тебе четырнадцать, и ты делаешь свой первый неуклюжий хук. Происходящее выходит за рамки восприятия, вываливается из привычной последовательности событий. Что-то происходит, но что именно невозможно осмыслить. А потом, когда реальность возвращается, ты находишь себя, сидящего на поверженном противнике. Ты колотишь сбитыми кулаками по ладоням, закрывающим лицо. Ты знаешь, что у тебя разбит нос, ты слышишь, как гудит правое ухо, ты чувствуешь во рту сладковатый привкус крови, но ты сидишь, колотишь и не можешь остановиться. Тебя оттаскивают, а ты пытаешься достать ногой кого-то, кто по другую сторону. Где грань между человеком и зверем? И существует ли она?..

Ты понимаешь, что мама тебе врала, она не должна была тебя прятать. Ты понимаешь, что не прав был отец — он обязан был настоять на своем. Но в первую очередь ты осознаешь, что не имел права прятаться сам. Адреналин кипит в крови, это странное чувство. Ты еще не пресытился им, чтобы посмаковать на десерт маленький кусочек и сделать вывод, нравится оно тебе или нет. Ты понимаешь, что все время пока врал себе, лишал себя чего-то важного, необходимого.

В свои четырнадцать лет твое я, захлебнувшееся в адреналине и переполненное мрачным максимализмом, дает клятву никогда больше не врать себе.

Всего-то четырнадцать… Откуда ты можешь знать, что вместо тебя, с ехидной улыбкой и, пряча за спиной фигу, эту клятву дает Ее Величество Королева Ложь.

2

В семь лет ты, как и все, топаешь в школу. На ногах новенькие сияющие туфли, под пиджачком белоснежная рубашка. Весь вчерашний день был замечательный — родители пребывали в приподнятом настроении, с их лиц не сходили улыбки. Мама гладила тебя по голове, отец хлопал по плечу. Их сын идет в школу! Ты радовался вместе с ними, хотя не понимал чему конкретно. Всего то семь — не особенно нужна причина для радости. В твоем сознании укрепилось предвкушение праздника и этого достаточно.

— Ты на всю жизнь запомнишь этот день, — говорит тебе мама.

Увы, это не так. Пройдет несколько лет, и ты совершенно забудешь свой первый школьный день. И многие другие школьные дни. Из десяти лет школьной жизни ты будешь помнить десять, может двадцать особенно ярких. По одному–два на каждый год. Остальные растворятся среди однотипных, как две капли воды похожих друг на друга дней–близнецов.

— Ты будешь помнить этот день, — снова говорит тебе мама.

Эта фраза повторяется постоянно. Весь день, весь вечер. Помноженная на радостное настроение родителей она становится мантрой, заклинанием. Ее смысл убедить тебя в том, что завтрашний день — начало чего-то большого и светлого. Ее смысл отвлечь твое внимание от главного — с этой секунды начинается взросление. Детство, этот смешной паровозик с разноцветными вагончиками твоих впечатлений, фантазий, надежд — он тихо трогается с места и медленно уползает в прошлое. А ты остаешься на перроне, не очень-то понимая, что же за спектакль перед тобой разыгрывают. А суть этого действа в том, что появляются ежедневные обязанности, требующие неукоснительного исполнения. Уроки, режим, расписание, дисциплина, домашние задания — бетонные сваи, на которых строится новая жизнь. Понятия, доселе неведомые. У жизни появляется структура. И если раньше тебя наказывали за невинные шалости, то отныне будут наказывать за неподчинение системе.


Пышные банты и белоснежные фартуки юных принцесс, отутюженные брючки вчерашних друзей по дворовым играм, море пестрых букетов, символичный первый звонок, похожий на удары деревяшкой по жестяной банке… — нет, ты не будешь помнить этот день, ты будешь знать, как он происходит и только.

— Ты будешь помнить…

Смысл этой фразы кроется в необходимости отгородить тебя от сути происходящего. Если родителям повезет, ты начнешь подозревать неладное только через полгода, а то и год. За это время ты втянешься, привыкнешь к новой жизни и, скорее всего, забудешь свой первый школьный день, тем более день накануне. Но если адаптация затормозится на начальной стадии, тебя ждёт много слез и нервных срывов. Твоих слез и нервных срывов больших близких людей.

Скажи маме спасибо. За правду она выдает что-то другое, просто потому что правда жестока, и ты ее не осилишь.

Тебе понадобится еще девятнадцать лет, чтобы понять — осилить правду вообще невозможно.

3

Ты сидишь за первой партой в среднем ряду, прямо перед столом учителя. На том столе лежат часы. Обычные потрепанные наручные мужские часы без браслета. Может быть «Слава», или «Восток». Учитель — большая красивая женщина, ходит между рядов. Часы лежат без присмотра. Отсутствие ремешка ассоциируется с брошенностью, ненужностью. Ты протягиваешь руку и берешь их. Это не воровство. Ты думаешь, что часы бросили, забыли, или потеряли. Спустя много лет ты научишься строить последовательные цепи умозаключений, но в данный момент твое мышление импульсивно — какая мысль придет первой, та и будет верной. В двадцать пять ты узнаешь, что это называется «свободная ассоциация», но сейчас тебе восемь, ни о чем таком ты и слыхом не слыхивал. Ты просто думаешь, что часы бросили, и совсем не думаешь, что это не так.

После уроков ты мчишься домой, достаешь отвертку и плоскогубцы, и приступаешь к изучению. Часы — это же так интересно! Там столько всяких малюсеньких штучек. Всяких колесиков и шестеренок. Через десять минут этот высокоточный механизм контроля времени превращается в жалкую кучку металлолома, и ты теряешь к нему интерес.

Первый урок следующего дня начинается законным вопросом учителя:

— Кто-нибудь видел часы?

Тебе восемь лет и ты совсем не герой. Самообладание для тебя — всего лишь трудное слово. Твои родители не спартанцы, они обычные люди. Они растили обычного ребенка, откуда тебе знать про хладнокровие?

— Кто видел, куда они делись?

Тебе восемь и ты насмерть перепуган. Вдруг оказалось, что ты спер эти чертовы часы. Как объяснить, что ты их не крал? Как объяснить, что тобой двигало любопытство, но совсем не корысть? Какая вообще разница между воровством и желанием взять без злого умысла? Тебе только восемь, как ответить себе на эти вопросы, тем более убедить большую красивую женщину? Ты сидишь и до смерти боишься, что чей-то палец сейчас укажет на тебя. Потому что часов больше нет. Их даже нельзя вернуть — от этого проклятого механизма осталась горстка погнутых шестеренок.

— Я видел, как он взял ваши часы, — говорит одноклассник.

Страх и растерянность. Хочется убежать и спрятаться за спины больших и близких людей. Но в данный момент это невозможно. Сейчас большие близкие люди тебе не союзники — если они узнают, будет только хуже. Как им объяснить, если не можешь объяснить даже себе?

— Зачем ты это сделал? — спрашивает учительница.

Тебе восемь и ты молчишь. Потому, что не знаешь ответ. Ты чувствуешь, что правда тут не нужна — ложь просочилась в реальность и вывернула истинный смысл события наизнанку. Тихо и незаметно, словно профессиональный диверсант, она подкралась и пустила яд непонимания, исказила отношение окружающих к твоему поступку. Она сделала свое темное дело, и вот результат: все уже знают, что ты стащил эти часы. Они уверены, что ты маленький вороватый хлюпик. Попытайся доказать обратное, и станет только хуже. Весь класс будет над тобой смеяться. Немец — вор! Вот что будут они говорить друг другу и кивать головами. Они, которые по другую сторону. Потому что правда — это уверенность большинства. И эту формулу придумали не социологи, ее знает каждый ребенок.

— Зачем ты это сделал? — на следующий день спрашивают тебя родители.

Ты все так же молчишь. Ты все еще не знаешь ответ. Наружу просятся слезы. Слезы отчаянья, слезы невозможности правды.

Тебе только восемь и ты запомнишь эти часы на всю свою жизнь. Еще много лет они будут сниться тебе кошмаром. Среди череды однотипных школьных дней–близнецов ты, наконец, запомнишь первый. Потому что этот день будет ассоциироваться с первым самостоятельным и пугающим знанием: невозможность правды — это тайная полиция Ее Величества.

4

Ты смотришь на уезжающий по пыльной дороге автобус и чувствуешь ледяную тоску. Он увозит твоих родителей, а ты остаешься здесь, за много километров от дома. И увидишь теперь их только через неделю. Ну почему они так поступают?!

Какая-то тетенька берет тебя за руку и тащит за железную ограду. Ты плетешься за ней, все еще высматривая в поднятой пыли уже исчезнувший автобус. Рядом и вокруг полно детворы, ни одного знакомого лица! Мир, полный зла и агрессии, мир, от которого постоянно пытался убежать и спрятаться, сейчас навалился со всех сторон. И называется этот ужас «пионерский лагерь».

Совершенно незнакомая обстановка, абсолютно непонятная жизнь. Чтобы поесть, надо выстроиться в длинную колонну и дружно топать в столовую. Чтобы лечь спать, нужно дружно умыть физиономии и почистить зубы. Добрая половина этих верзил на голову выше тебя. Если кто-то из них отберет у тебя зубную пасту и, нагло заглядывая в глаза, будет выдавливать тюбик себе в рот и мерзко чавкать, некому будет даже пожаловаться! Эта тетенька, которая завела тебя за железный забор, ее никогда не бывает рядом. Она появляется только чтобы разучить с вами очередной дурацкий стишок, или построить в шеренгу перед парадным маршем в столовую.

В происходящем нет смысла, ты не в силах постигнуть, почему все это с тобой происходит. И хуже всего, что никак эту пытку не прекратить. Ты даже не знаешь, как далеко ты от дома, понятия не имеешь, приедет ли мама на следующие выходные. Да и какие там выходные — до них целая вечность!

Чувство брошенности и безысходности, вот что переполняет твое естество.

«Зачем меня сюда привезли?! Что здесь может быть хорошего?! Я хочу домой!!!»

Эти фразы заклинаниями пылают в твоей голове, плавят волю, иссушают душу. Ты прячешься под разлапистым деревом подальше от случайного взгляда, подальше от облупленных корпусов, переполненных детского гомона и скулишь, словно потерянный волчонок. Еще минута и ты откровенно ревешь, твою грудь сотрясают рыдания, глаза набухают и проливаются горькими слезами. Неуемная жалость к себе, отчаянная ненависть к родителям. Не за кого спрятаться, некуда бежать!

Так проходит два дня, потом три, и четыре. Слез становится меньше, дыхание выравнивается. Не потому, что ты привыкаешь к новой жизни, а потому, что рано или поздно слезы заканчиваются сами по себе. А потом приходит осознание необходимости исправлять ситуацию самостоятельно. Здесь за тебя никто и пальцем не пошевелит.

«Бежать!» — вот твое решение.

Тебе еще нет девяти, и просчитать несколько ходов вперед задача для тебя совсем не простая. Но, в конце концов, хуже не будет. Хуже ведь некуда. Куда может быть хуже, если даже слезы закончились? Пора!

Следующим утром ты тенью ускользаешь из двигающейся на завтрак колонны, тихонько перебираешься через ограду и даешь чесу в направлении, которое кажется тебе верным.

Так приятно осознавать, что проклятые стены облупленных корпусов и штакетник ограды остаются за спиной и с каждым шагом отдаляются все дальше и дальше! Луговая гладь пушистой травой и пестрыми цветами несется под ноги. Напряжение, скопившееся за все эти дни, рассасывается, улетучивается…

Еще нет девяти, откуда тебе знать, что час назад ты взял старт марафона, который не закончится в течение всей твоей жизни. Пытаясь убежать от мира, полного зла и агрессии, в поисках больших близких людей ты пробежишь тысячи километров, но так и не достигнешь финала. Потому что, убегая от себя — бежишь на месте. Это один из коварных трюков Ее Величества — пытаясь обмануть мир, всегда обманываешь себя.


Тебя найдут четыре часа спустя. За это время ты умудришься преодолеть без малого пять километров. Под раздраженные взгляды и поджатые губы больших чужих людей, и надменное презрение сверстников, тебя, зарюмзанного и перепуганного возможным наказанием, вернут назад в мрачные стены пионерского лагеря. А на следующий день приедет мама, заберет, и больше не будет пытаться впихнуть свое чадо в какой-нибудь лагерь.

5

Целая куча денег. Купюра чуть шероховатая, сладко пахнущая. Ты крепко держишь ее в руке и строишь планы. Пять минут назад тетушка погладила тебя по голове, поздравила с девятилетием и со словами: «Купи сам, что захочешь», вручила три рубля. Ты знаешь, чего ты хочешь. Во-первых: конструктор, который заприметил еще месяц назад, во-вторых: какую-нибудь книгу «про индейцев», и в-третьих: хрустящие вафельные стаканчики, полные белоснежного пломбира и присыпанные шоколадной крошкой. Самое дорогое мороженое в той кафешке, что на площади — двадцать одна копейка за порцию. Сдачи с покупок тебе хватит захаживать туда несколько дней! Твоя душа переполнена счастьем такого замечательного будущего. Осталось всего-то чуток — дождаться завтрашнего утра, когда откроются магазины, и припустить со всех ног.

Твоя девятилетняя душонка ликует. Глаза сияют, дыхание сбивается.

— Женя, — говорит мама и усаживается напротив. — Вот послушай…

Ты еще не знаешь, чего она хочет, но детским чутьем безошибочно определяешь неладное. Твой кулачек крепче сжимает денежку.

— Тебе уже девять лет, ты взрослый мальчик, — продолжает мама и смотрит тебе в глаза. — Что ты хотел делать с деньгами?

Где-то внутри появляется холодный комок. Ты прямо видишь, как чудесный конструктор, книжные полки и батарея дымящихся на солнце стаканчиков мороженого трогаются с места и медленно уползают вдаль.

— Конструктор… — непослушным голосом мямлишь ты.

— Женя, у нас сейчас очень плохо с деньгами. Ты взрослый, ты должен понимать…

Твои легкие мгновенно остывают, сердце — осколок льда. Ты прижимаешь купюру к груди и медленно пятишься назад. Мать ловит тебя за руку, крепко держит.

— Давай их сюда, нам жить не на что. Я тебе с зарплаты дам, купишь, что захочешь…

С какой там зарплаты!? Тебе девять лет, и все, что переваливает за пару дней вперед, превращается в вечность, становится недосягаемым, ненастоящим. Ты смотришь на купюру, уже отсыревшую от пота ладони, на этот билет в твое чудесное завтра, и чувствуешь, что прямо сейчас все заканчивается. Его отнимает родная мать. Все что останется — завтрашний рядовой день-близнец. И разве это честно?!

Тебе девять лет, и ты не очень-то разбираешься в справедливости. Если кто-то попросит тебя объяснить смысл того слова, ты не сможешь. Но сердце не проведешь — оно чует. Денег не жалко, — говорит оно, — а за счастье надо бороться!

Происходящее валится громыхающим камнепадом. Бесконечный метеоритный дождь гранитных валунов. От этой ситуации не убежать, невозможно укрыться. Ты в западне, в блокаде, а по ту сторону несправедливость, и она будет рушить твои стены, пока не раздробит последний кирпич.

Ты откровенно ревешь. Ревешь навзрыд, потому что ясно, как божий день — деньги придется отдать. Да и не жалко этих проклятых денег, но так обидно, что мама не может тебя понять. А если и может, то не хочет, потому что ей самой нужны деньги, и это для нее важнее твоего счастливого завтрашнего дня. По твоим щекам бегут ручьями слезы. Тебе всего-то девять, но ты уже чувствуешь — с фразой «не в деньгах счастье», что-то не так. Придется отдать… Потому что мать не в ладах с тетушкой и гордость не позволяет занять у нее эту чертову трешку. Твоя собственная гордость не в счет. Твоя собственная гордость — это мелочь, пустяк, на который большим людям можно не обращать внимания. Разноцветный паровоз из конструктора, книг и мороженого с затухающим гудком укатывает за горизонт, и в твоей трепещущей душе созревает дух протеста. Целых девять! Не зря же ты родился мужчиной!

«Не справедливо!» — вот что пульсирует в твоей голове. Чудо было запланировано на завтра, и этого дня уже невозможно будет вернуть никакой зарплатой и обещаниями. «Не справедливо! Не справедливо!!!» Твои зубы плотно сжаты, глаза сверкают злыми искрами. Через пятнадцать лет ты выучишь фразу: fiat justitia, ruat caelum — да восторжествует справедливость вопреки всему! Но сейчас ты не то что в латыни, но и в русском не особо силен. Но если ты не знаешь чему-то названия, это еще не значит, что этого не существует. Протоэнергия мысли, которая через много лет созреет, наконец, в словесный образ, уже кипит в твоей душе, и требует действия! And Justice For All!

И ты делаешь то, что делать не должен — ты хватаешь купюру двумя руками и рвешь пополам. Если этим владеть невозможно, пусть не достанется никому! И это честно. Это справедливо! Поверх раскаленной обиды и злости, сжигающей сердце и легкие, вдруг накатывает сладкая прохлада удовлетворения. Губы, только что дрожавшие от рыданий, уже готовы скривиться в злорадную улыбку…

Прежде, чем ты успеваешь сложить половинки вместе и порвать еще раз, мать выхватывает у тебя разорванные части и отвешивает звонкую оплеуху. Еще мгновение и несколько скоростных шлепков ложатся на твою девятилетнюю задницу.

Вот она — цена справедливости. Горящая щека, гудящий зад, злоба и досада в перекошенных губах матери, боль разочарования в ее морщинах вокруг носа, отчаянье и тоска в ее глазах. И… собственной рукой уничтоженное чудесное завтра.

На следующий день мать пойдет в сбербанк и преспокойно поменяет порванные части на целую новенькую банкноту, усугубив тем самым издевательство ситуации. Она не скажет ни слова, но все вокруг будет просто кричать: «Ну что?! Чего добился?!!»

Несколько дней спустя, когда уже все забудется и утрясется, мать купит тебе конструктор, и книгу, и мороженое. Много мороженого. Ты будешь доволен, но не более. Помноженные на чувство той несправедливости, стыда и, что хуже всего, родительского непонимания, эти бонусы детского счастья уже не дадут желаемого результата. Не так уже интересен конструктор, не то влечение к книге, не тот вкус у мороженого. Не зря говорят «дорога ложка к обеду».


Такая вот она, несправедливость — осадная артиллерия Ее Величества.

6

Стрелки часов перевалили за двадцать два ноль ноль. Ты лежишь под легким одеялом и слушаешь летнюю ночь. Невозможно просто так взять и уснуть. Тебе десять, и ночь — это совсем не то время, которое ты хочешь потратить на банальный сон.

Укутанная в вязкую темень, ночь разговаривает шепотом. Ее голос — таинственные шорохи и пугающие скрипы, далекий лай собак и шелест листьев абрикоса за окном, усталое сопение родителей в смежной комнате и едва различимые кошачьи шаги в коридоре. Ночь ставит тебя на мольберт, и небрежными мазками наносит разноцветный лак прямо на сердце, в самую душу. Так вот рождаются фантазии.

Ночь искажает реальность. Глаза адаптировались, кромешная тьма рассеялась в сумрак, дав взгляду выхватить из темного пространства смутные очертания знакомых предметов. Но как незнакомы те очертания! Кажется, шкаф, стол, окно — все они стали огромными. Немного всмотревшись, вдруг понимаешь — их размеры не исчисляются больше сантиметрами–метрами, расстояние до них определить невозможно. Это немного пугает, но ты знаешь — стоит включить свет, и реальность вернется. Наступит утро, и предметы под давлением солнца притворятся, будто ничего не происходило.

Тебе десять и ты не торопишься включать освещение. Эта реальность, искаженная темнотой — притягивает. Ты вглядываешься в шкаф и представляешь себе огромные безразмерные дома, уносящиеся вершиной до самого космоса, целые города бесконечных небоскребов. Планета, ощетинившаяся металло–бетонными конструкциями.

Ты смотришь на стол, и видишь безграничные зеркальные плоскости. На разных уровнях они соединяют между собой те дома–города. По ним носятся скоростные бесшумные машины и длинные обтекаемые эшелоны. Бесчисленные транспортеры и эскалаторы несут во всех возможных направлениях людей. Людей будущего.

Ты всматриваешься в непроницаемую темень за окном и думаешь, как же далеко в запредельное шагают те люди будущего! А как далеки горизонты, к которым устремлен их взгляд! У них большие красивые корабли, на которых они покорили солнечную систему и ближайшие звезды. Они пионеры–первооткрыватели, большие и сильные. Они смело шагают в неизведанное, не оглядываясь назад. Тебе так хочется быть похожим на них! Ты прямо видишь себя в кресле пилота челнока-разведчика, на орбите ледяного Оберона, и в высоких слоях атмосферы газово-жидкого гиганта Юпитер, и в районе пояса астероидов мифического Орфея, и на раскаленной стороне Меркурия… Ты засыпаешь со штурвалом в руках. До самого утра тебе будет сниться фантастический роман, в котором ты главный герой.

Мечты, эти безобидные сладкие пилюли, так же как и витамины, необходимы твоему организму. Всего-то десять — тебе невдомек, что фантазии — это препараты психотропного действия, которые производятся на фабриках Ее Величества. К ним привыкаешь, и они вырастают в иллюзии.

7

Школьный двор выходит задами на тихую улочку. Там, за рядом приземистых сараев и кирпичных подсобок, забор разрывается проходом, сквозь который ты каждый день возвращаешься после уроков домой. В данный момент вас целая компания: ты и два одноклассника.

Сразу за выходом на улицу вы натыкаетесь на типичный образец отечественной мотоциклетной промышленности — «Иж Юпитер» с коляской. Краска на крыльях, когда-то насыщенно-красная, сейчас потеряла густоту, местами растрескалась и облупилась. Но не это притягивает ваше внимание, — переднее крыло украшает кривящий рожу черт, массивная статуэтка черного металла с тщательно проработанными деталями. Мимика дьявола потрясающа, мускулатура великолепна! Черт уверенно стоит на задних копытах и строит вам ехидную рожу.

— Ух ты!

— Клёвая штука!

— Не то слово!

Тебе двенадцать лет, и желание доминировать все чаще пробивается наружу. Ты и твои одноклассники — это коллектив, сообщество, в котором хочется иметь вес и значимость. Человек существо социальное, и ты не исключение. До Ницше пока далеко, но мощная формула «жизнь есть борьба за власть» уже сейчас невесомым духом витает над твоим естеством и указывает направление движения. Не то, чтобы ты отдавал себе в этом отчет, не то, чтобы ты целенаправленно и последовательно добивался превосходства, просто иногда неожиданно вспыхивают желания, противодействовать которым трудно, или почти невозможно. Только двенадцать — тебе даже в голову не приходит искать истоки и первопричины тех устремлений. Именно так и происходит в эту минуту — сумасшедший кипящий гейзер срывает клапан и бьет в небо.

Логика твоего восприятия ситуации проста и прямолинейна — вот предмет, который завладел вниманием абсолютно всех. Три человека — целая толпа, стоит и пялится восхищенно на железного идола. Каждый из них хочет владеть им, чтобы с важным видом показывать время от времени, на тихую радость себе и мрачную зависть прочих. Чтобы стать хотя бы на время центром внимания всех остальных. Тех, которые по другую сторону…

Каждый из твоих одноклассников этого хочет и не делает ничего, чтобы это осуществить. Тебе кажется, что они просто слабы для подобного. Твое естество хочет верить, что сам ты сильнее.

А цель — она оправдывает средства. Любой карапуз с пеленок знает тот лозунг. Если желание обладать чем-то невероятно сильно, то средства найдутся и будут обоснованы. Еще в детском саду ты наблюдал товарищей по группе, которые пускали в ход грубую силу, хитрость, товарообмен, а то и попросту воровство, дабы завладеть вожделенной игрушкой. Так что Игнаций Лойола всего лишь сформулировал то, что знал еще в детстве, как и тысячи поколений детей до него. Ты пока ничего не натворил, в данный отрезок времени тобой не совершено никаких преступлений, но те, что будут совершены, уже оправданы. Animus injurandi — готовность совершить преступление, — прочтешь ты двадцать лет спустя в словаре крылатых латинизмов. Но сейчас… Сейчас ты просто заранее себя простил, дал добро на любую акцию. И неважно, что она может быть противозаконной.

Твои действия молниеносны, они настолько быстры, что ты не успеваешь облечь саму мысль в осязаемую форму, а руки уже тянутся к дьяволу, хватают железной хваткой и дергают что есть мочи. С сухим треском черт отделяется от крыла мотоцикла и остается в твоих руках. Теперь он строит рожу только тебе.

Становится жутко тихо. Твои одноклассники, они не верят своим глазам. Они озадачены, слегка напуганы и даже злы.

Одно мгновение, единственное действие и все переворачивается с ног на голову. Через тринадцать лет Эрик Берн расскажет тебе про игры, в которые играют люди, но сейчас тебе ни за что не догадаться — секунду назад ты сломал своим товарищам игру под названием «Как замечательно было бы это иметь!». Откуда тебе было знать, что эта игра не предполагает никаких действий, и что у нее есть граница, переступать которую нельзя?! Переступить ту границу, значит тыкнуть играющих лицом в их собственное самовранье.

Ты смотришь на своих одноклассников и понимаешь, что добился совершенно противоположной реакции. И не видать тебе теперь ни значимости, ни уважения. Ты сломал им игру, а люди не любят, когда их ловят за руку. Их естество, их эго, вскормленное Ее Величеством, не допускает подобного к себе отношения.

— Немец, ты придурок, — говорят одноклассники. Они медленно пятятся, потом разворачиваются и, не оглядываясь, спешно покидают место преступления.

Вот результат твоей воли к власти. И цена ей же.

Ты смотришь на свой трофей, влажный от вспотевших ладоней и уже потерявший всякую актуальность. От желания обладать им не осталось и следа. Вместо этого разгорается обжигающим страхом предстоящее наказание. Сердце лупит так, словно хочет проломить ребра.

«Зачем?! Зачем я это сделал?!» — вопрошает очнувшийся разум. Разум, который проспал самое главное.

Рожа черта трансформировалась в издевательский оскал. Смотреть в его лицо невыносимо и страшно. Ты осторожно кладешь его на переднее крыло и даешь чесу. Цель не оправдала средства. Не в этот раз.

Возвращаться домой обычной дорогой слишком опасно, ты делаешь длинный крюк. Но это не помогает — спустя пять минут тебя настигает рев взбешенного мотора.

Тебе двенадцать лет и ты только что отчетливо осознал — страх наказания намного страшнее самого наказания. Хозяин черта — небритый дядька лет тридцати пяти, хватает тебя за воротник и отвешивает тяжелую оплеуху. Вся левая половина физиономии наливается горячим свинцом. Щеку жжет и саднит, но ты на самом деле чувствуешь облегчение. Бремя ответственности оказалось непосильной ношей, ты не был готов взвалить его на свои двенадцатилетние плечи, и теперь с облегчением променял ту тяжеленную обузу на оплеуху. Все, кульминация наступила, наказание принято, и дальше накал события начинает медленно откатываеться до обычного потенциала.

Ты стоишь и смотришь, как мотоцикл, удовлетворенно урча, удаляется по пыльной грунтовке. Твои колени дрожат, ты не можешь сделать ни шагу. Тебе еще не доводилось испытывать подобное нервное напряжение, и сейчас ты попросту валишься с ног. Ты вымотан до предела. Но хуже всего другое — стыд, едкой кислотой разъедающий кишки и желудок. Ты понимаешь, что все произошедшее — плод твоей собственной колоссальной глупости. Твое мелочное желание сиюминутного внимания товарищей позволило глупости возобладать над разумом, встать у руля.

Прежде, чем чего-то захотеть, подумай, действительно ли ты этого хочешь, — вот что огромными буквами ты будешь писать сегодня вечером на стене своей комнаты. В копилку ярких дней упала еще одна звенящая монета-воспоминание, монета-знание: глупость — необузданный, огромный и злой пёс Ее Величества.

8

Те злосчастные часы всего лишь переходный этап между игрушечными машинами и более сложными системами. В три-четыре года ты с энтузиазмом отламывал от разноцветного миниатюрного транспорта колеса и вскрывал трупы беззащитных кукол. Как правило, ты старался выбрать самые замысловатые по конструкции игрушки. Процесс вандализма над дешевыми жертвами не давал тебе достаточного удовлетворения. Чем сложнее была вещь, тем с большим воодушевлением ты громил и резал. Эти нагромождения из шестеренок, винтиков и шпонок! Эти лабиринты из проводов и трубок! Так хочется распутать весь этот клубок и добраться, наконец, до самого сердца, до самой сути! Это называется путь познания. Прежде, чем что-то понять, приходится это разрушить.

В тринадцать лет ты распаиваешь на отдельные радиоэлементы прекрасно работающий радиоприемник «Океан». Родителям приходится долго объяснять, что тебе был нужен транзистор, который не продается в магазине. Хотя на самом деле — это абсолютное вранье. После долгой перепалки приходится пообещать отцу собрать другой приемник. Впрочем, обещание так и останется только обещанным.

Тем же путем старый телевизор превращается в груду разнообразных запчастей. Ты смотришь на эту кучу, и испытаешь восхищение, и легкое разочарование — истина опять ускользнула. Разобранная, расчлененная на отдельные органы, система становится мертвой по-настоящему, лишенная искры жизни, души. Собрать назад все это тебе не удастся, по крайней мере, еще лет пять, но ты и не пытаешься. Реанимировать сломанное в твои планы вообще не входит. Главное, что ты сумел уничтожить то, что кто-то с таким трудом и тщательностью делал. Ты во власти чувства превосходства. Не это ли испытывает убийца, разрушая созданное природой или Богом? Может быть, в процессе познания нас больше всего и притягивает момент агрессии и разрушения? Наверное, помноженная на поиск истины, эта тяга к деструкции становится особенно заманчивой и желанной.

Нет смысла упрекать ученых за то, что они ставят опыты на животных. Каждый ребенок подобным образом изучает окружающее. Кому не знакомы садистские сцены, когда четырехлетний карапуз увлеченно откручивает хрипящему цыпленку лапу? Или пытается отрезать котенку хвост? Или топчет ножкой слепого щенка? Вглядитесь в его лицо, там нет и намека на злость или жестокость. На физиономии карапуза только усердие и сосредоточенность. Знакомьтесь, это лицо нашей науки — интерфейс познания. Именно так человечество изучает мир.

Очень скоро этому малышу объяснят, что такое «плохо». Совсем чуть-чуть, и он постигнет цену исследования и научного опыта. Правда — это уверенность большинства, а большинство полагает, что подобные действия классифицируются, как садизм и неоправданное насилие.

— Зачем ты это сделал?! — спросят шокированные родители.

На их лицах будет страх за свое чадо. Им уже ни за что не вспомнить себя в таком же возрасте, и собственные аналогичные выходки. Многовековая мораль расплавленной медью впаяла в их головы, что ничего подобного делать нельзя, и сознание, спасаясь от ужаса содеянного, вычеркнуло из памяти те эксперименты.

— Зачем?!!

Эта маленькая операция вивисекции памяти предстоит теперь их сыну. Откуда ему знать? Как объяснить, что он просто хотел посмотреть, как это устроено? Такой ответ честен, но он никому не нужен. В него не поверят. Да и какой смысл пытаться что-то объяснить, когда родители уже утвердились во мнении, что их сын растет садистом, кровавым вандалом и варваром. Вот он, малолетний ученый. Сейчас соберется с силами и заревет. Заревет от невозможности правды.


Тебе было пять лет, когда родители застали свое чадо за ощипыванием живого цыпленка. С тех пор ты переключился на разрушение машин. Кто знает, может, пройди тот случай незамеченным, и получился бы из тебя врач, или биолог, или патологоанатом.

9

Что может притягивать пацанячее сердце сильнее, чем стремительные машины, уносящие бесстрашных мужчин в небо? Они — эти люди, они смелые, сильные и мужественные. Они по-настоящему взрослые. Так хочется быть похожим на них!

Тебе четырнадцать, и ты в будущем видишь себя таким же — первопроходцем, пионером, ступающим в запредельное.

Стены твоей комнаты обклеены фотографиями и вырезками из «Военного обозрения» и «Техники молодежи». На фото всевозможные летательные аппараты — вся эпоха развития авиации от братьев Райт до американского шатла. На твоих полках книги по аэродинамике и мемуары летчиков. Так хочется уменьшить расстояние до тех больших и сильных людей, ухватить хотя бы частичку их мироощущения, их жизни!

Первый шаг на этом пути — кружок авиа моделирования на станции юных техников. Месяц спустя небольшой неказистый самолетик, до последней нервюры собранный твоими руками, пронзительно визжа малюсеньким моторчиком и наполняя твою душу ликованием, отрывается от земли. Потом следующий маленький визжащий самолетик, и еще один, и еще… Но время идет, а модели так и остаются моделями — всего лишь миниатюрные копии больших и сильных машин. Хочется большего, хочется сделать следующий шаг, взойти на новый уровень. Но тебе только четырнадцать, до следующего уровня ты попросту не дорос. И тут спасают фантазии. Они наполняют сознание сладкими видениями: ты закрываешь фонарь, просишь разрешение на рулежку, отпускаешь тормоза и включаешь форсаж. Тебя вжимает в кресло и взлетно–посадочная полоса резко уходит вниз. Твоя машина, полная грации и стремительности, несется прямо к солнцу, к границе неба, за горизонт, в запредельное…

Твоя душа захлебывается в тех образах. Она вибрирует, словно гитарные струны. Сверкающее ослепительное небо покоряется твоему мужеству и силе. Эти фантазии — они делают тебя по-настоящему взрослым. Они убеждают тебя, что это и есть настоящая взрослость.

Но фантазии — это по-прежнему препараты психотропного действия, разработанные в лабораториях Ее Величества. Они всегда остаются фантазиями, и никогда не становятся жизнью. К ним привыкаешь, и они вырастают в иллюзии. Но для этого знания время еще не пришло.

10

Тебе пятнадцать, и каждое слово или жест противоположного пола переполнены сакрального смысла. Легкий кивок головы, отставленный в сторону мизинец, короткий взгляд из под густых ресниц, чуть приоткрытые влажные губки, — все это отзывается в легких, в позвоночнике, в паху, будоражит сознание и сбивает мысли в один вязкий студень. Это время, когда девчонки — одноклассницы, соседки, партнерши по спортивным секциям — все они имеют над тобой власть. Каждая из них может убить тебя взглядом, жестом, или словом.

Ты сидишь в каюте парохода, и чувствуешь на себе пресс двенадцати девчачьих глаз. Лето, каникулы, и весь класс находится в Волгограде, живет на плавучей гостинице и ездит по местам боевой славы дедов и прадедов.

Ты пытаешься шутить, острить, улыбаться, но все это натыкается на стену холодных взглядов и поджатых губ. Все это отскакивает от твоих одноклассниц и рассеивается в пространстве. Ты лихорадочно соображаешь, что же такое происходит, не находишь ответ и путаешься еще сильнее.

Цугцванг — такое вот определение крутится в твоей голове. Все равно, что играть с дядькой в шахматы. Твой дядька — он мастер спорта по этой самой игре, и сидя за одной с ним доской уже через шесть–семь ходов понимаешь, что проиграл. И неважно, что лучше тебя в школе никто в шахматы не играет. И неважно, что с тобой не играют твои друзья — они всегда проигрывают и это их злит. У дядьки выиграть невозможно.

— Это называется цугцванг, — объясняет мастер спорта, мелькнув взглядом по доске и снова возвращаясь к газете.

Какой бы ход ты ни сделал, будет только хуже. Любое движение только усугубит твое и так безнадежное положение. Мат — всего лишь вопрос времени.

Ты смотришь на своих одноклассниц и понимаешь, что ходить тебе некуда. Что бы ты ни делал, становится только хуже. Они, объекты твоей сексуальной привязанности, они жестоки и прямолинейны, как все подростки в пятнадцать лет. Это даже не суд — приговор вынесен без твоего участия, сейчас же они приводят его в исполнение. И самое ужасное в том, что ты понятия не имеешь в чем твое преступление!

— Мы от тебя такого не ожидали! — заявляет одна из них.

— Какого? — спрашиваешь ты и строишь идиотскую улыбку. Ты все еще надеешься, что происходящее всего лишь неудачная шутка твоих одноклассниц, за что тут же получаешь по мордасам.

— Мы тозе осень рады! — сюсюкает другая, растягивая губы в резиновую улыбку.

Ты чувствуешь кожей, как грозовое облако каюты готово разрядиться электрическим разрядом. По твоим кишкам носятся волны вибрации, пальцы мелко дрожат. Ты уже боишься что-то сказать, потому что голос может сорваться. Находиться здесь больше невыносимо. Шесть пар холодных глаз остро оточенными копьями тыкают прямо в сердце. Твои школьные подруги, с которыми столько времени провел вместе, в которых влюблялся и делил опыт первых боязливых поцелуев, безжалостно и методично производят над тобой казнь. И становится вдруг очевидно, что там, где они — там тебя нет. И никогда не было. Ты по другую сторону. Ты все так же по другую вселенную. А все, что было — не более чем иллюзия и самообман.

«Черт возьми! — кричит твое естество. — Никому из них даже в голову не приходит, что я не мог ничего такого сделать! Чтобы я там не сделал, никто из них не сомневается, что я виноват! Тоже мне товарищи!»

Отчаянье выливается в обиду, и это выводит тебя из прострации.

— Кто-нибудь скажет мне, наконец, что же такое произошло?! — ты вкладываешь в эти слова максимум агрессии, потому что это единственное, что ты еще не использовал.

— А ты тут на крик не бери! — тут же огрызаются оскорбленные достоинства.

— Нам Толик все рассказал! — наконец-то проясняется хоть что-то. — Он нам передал все, что ты про нас говорил слово в слово!

Ты встаешь и выходишь из каюты.

«Держись крепко, ублюдок, я иду тебя убивать!»

Одноклассник отыскивается очень быстро. Он смотрит на тебя запыхавшегося, видит искры в твоих глазах и понимает, что сейчас будет мордобой.

— Толик, — говоришь ты как можно спокойнее. — Может, расскажешь мне, что ты там такого от моего имени девчонкам наговорил?

Глаза одноклассника лихорадочно мечутся. А больше тебе ничего и не нужно. Такое его поведения говорит само за себя, выдает с потрохами. Нет смысла сомневаться в повинности Анатолия. Тебе пятнадцать, и для тебя тоже не существует серого — есть либо хорошее, либо плохое. Толя виновен и понесет наказание. Сиюминутно.

Первый хук смазывается и цепляет однокласснику нос.

— Ах ты мразь! Козел!

Четырнадцать тебе было в прошлом году. Сейчас ты знаешь, что адреналин в умеренных дозах приятен. Что-то мелькает в ответ, какие-то руки, пальцы, но твоя ложь сильнее. Твоя ненависть безгранична. Ты бьешь локтями, коленями, головой.

— Сука! Я научу тебя правде!!!

Валишь на пол и лупишь ногами. Бьешь, куда придется.

В конце концов, одноклассник кое-как выползает из каюты и со всех ног пускается наутек по лабиринту узких коридоров. Бесполезно догонять, ты и не пытаешься.

Усталость и опустошение. Пытаясь восстановить дыхание, возвращаешься в каюту девчонок.

От холодных взглядов не осталось следа, сейчас в их глазах недоумение и плохо скрываемый стыд.

— Вот что, — говоришь ты. — Я не знаю, что там такого вам наплел Толян, я забыл спросить… — разбитая губа наливается огнем, ты трогаешь ее пальцами и ойкаешь. — Да и неважно, потому что я с ним о вас вообще никогда не говорил…

Ты смотришь на всех по очереди. Те, кто слабее духом, уже опустили глаза. Ты хочешь добавить, что они были не правы, что они, черт возьми, были сильно не правы! Хочется заорать, почему же никто из них не попытался усомниться в справедливости своего вердикта на действия, тобой не совершенные — ведь они знают тебя уже восемь лет! Но потом вдруг пропадает желание каких-либо объяснений. Одноклассницы, они не хотят этой ситуации. Они нисколечко не сомневались в своей правоте, и теперь чувствуют стыд и разочарование. Такая замечательная игра в «Преступление и Наказание» с треском провалилась! Правда — это уверенность большинства, а ты посмел целому коллективу доказать обратное. И кому теперь нужна эта твоя правда? Одноклассницам, ненавидящим тебя за собственную твердолобость? Толяну, схаркивающему кровавые сопли в мутную Волгу?.. И разве так уж непонятен в своих стремлениях Толик? Каждый добивается расположения противоположного пола как может. Этот придурок выбрал путь глупого наклепа, ну не додумался он ни до чего больше! А тебе? Чего ты добился? Никогда уже не будет у тебя нормальных отношений ни с одной из этих девчонок. Каждая из них будет держаться от тебя подальше, потому что в своей бестактности ты опустился до поиска правды и справедливости.

— Да и черт с вами!

Ты выходишь и хлопаешь железной дверью. По коридору разносится тяжелое гулкое эхо. Примерно так же гудит в твоей голове.

Ты добился, чего хотел — восстановил справедливость, и чувствуешь от этого разочарование и опустошение. И спрашиваешь себя: «А зачем?.. Ну, добился, а нужно ли было?..» И чувствуешь внутри тоску, размером с целую вселенную. До холода в груди, до слез, а Ее Величество — она уже протягивает тебе навстречу ласковые объятья, гладит по голове и шепчет успокаивающе: «поиски правды — это поиски горя. Они всегда будут приводить к боли и разочарованию, и никогда к радости и удовлетворению».

11

Ты в школьной команде по спортивному туризму.

Инстинкты не обманешь. Тебе шестнадцать и гормональные железы работают на всю катушку — их не провести. Потому ты ходишь на туризм. Футбол, гребля или тяжелая атлетика не соответствуют предъявляемым требованиям. А вот спортивный туризм — то, что надо. В твоей команде половина девчонок, и это единственная причина, почему ты тратишь на него столько времени, вместо того, чтобы продолжать запускать миниатюрные копии самолетов.

У вас неплохие показатели — на первенстве района среди пятидесяти школ вы заняли второе место.

Тренер — крупная, крепко сбитая женщина, учитель географии. Курносая, конопатая, с густыми неровными кучеряшками волос и грустными глазами. На всех тренировках в одном и том же дешевом спортивном костюме. Разведенная, бездетная, волевая и несчастная. Сидит на бревне и смотрит, как молодежь на время ставит палатку. Такой ты ее видишь. Валентина Сергеевна — ее имя-отчество.


Слет — время показывать, кто чего может, и как усердно тренировался.

Твой профиль — походная топография и спортивное ориентирование. Походная топография всегда давалась тебе замечательно. Идешь себе по тропинке и рисуешь карту пройденного пути. Потом все это сверяют с оригиналом, и чья карта получилась точнее всего, тот и победил. Вы с товарищем дорисовались до второго места, за что и получили по новенькому рюкзаку и прекрасному компасу. Хороший такой компас. Широкая платформа, жидкость внутри, так что стрелка при ходьбе плавно поворачивается, а не дергается, как ненормальная. Да и рюкзак в тему, старый совсем поизносился. Вполне уместный приз, одним словом.


Уже вечер, вы сидите перед костром, и смотрите, как в котелке булькает каша.

С легкой улыбкой ты рассматриваешь честно заработанный компас. Крутишь его в руках, наматываешь и разматываешь на пальцах шнурок. В самом деле, есть же чем гордиться! Не бог весть что, конечно, но все равно приятно.

— Дай-ка, — говорит Валентина Сергеевна и протягивает руку.

Она не смотрит в твои глаза, она смотрит на компас.

Секунду ты в размышлении. Что-то не так в тоне ее «дай-ка», что-то не так в требующем жесте ладони. Что-то со всем этим не так, поэтому ты в замешательстве. Рядом сидят и молчат товарищи — парни и девчонки, они чувствуют — что-то происходит.

Ты протягиваешь ей компас и вдруг понимаешь: больше держать в руках тебе его не доведется. Валентина Сергеевна уверено сгребает его с твоей ладони, секунду рассматривает, и прячет в карман ветровки.

— Э-э… И что?.. — спрашиваешь ее, хотя уже все прекрасно понятно.

— Это для команды, — ровным голосом отвечает она, не соизволив даже на тебя взглянуть.

Знаете, что такое принудительное благородство? Вот это оно и есть. Только что тебя принудительно сделали благородным. Типа твой законный, честно заработанный приз, по великой душевной щедрости ты оставил команде.

Тебе шестнадцать лет, и тебя только что поимели. Причем поимели способом, которого ты еще не встречал.

Безвыходная ситуация. Требовать компас назад глупо — ты выставишь на всеобщее обозрение собственный эгоизм. Выставишь его не в лучшем свете. К тому же она его не вернет. Не силой же отбирать! Смириться? Невозможно — это противоестественно. Проглотить, типа: «да, я и сам хотел именно так распорядиться этим грёбаным компасом! Что же вы, команда, не радуетесь такому подарку?!» Так вот дело в том, что команде пофиг. Они и с обычным побегают, тем более что в спортивном ориентировании команду водить именно тебе, следовательно, и компас нужен тебе. Все это проносится в твоей голове, словно табун диких лошадей. Ты все прекрасно понимаешь. И про чахлый бюджет школы, и про старые палатки, и про то, что купить те же компасы для команды попросту не на что. Но все это блекнет на фоне способа, каким Валентина Сергеевна добивается превосходства.

Самое интересное, что Валентине плевать на твое благородство. Она добилась, чего хотела. Победила без единственного выстрела. Попробуй поймать ее за руку на лжи, и она тут же станет в позу оскорбленного достоинства. Ты столько услышишь о своем эгоизме, что за неделю не отмыться!

Усилием воли тушишь внутренний пожар и собираешься с мыслями. Может, все же есть вариант? Должен же быть хотя бы один ход!

«Черт! — думаешь ты, — По крайней мере у меня остался рюкзак… Остался ли?..»

— Хорошо, — ровно так отвечаешь Валентине Сергеевне, выдерживаешь паузу и очень едко добавляешь. — Рюкзачок не хотите посмотреть?

Ох, не нужно было этого говорить! Как ты посмел так нагло сломать такую хитрую и, казалось бы, абсолютно защищенную систему! Оказывается, она еще надеялась, что у тебя остались крохи совести, но жестоко в том разочаровалась. Нет у тебя этой самой, как там ее… совести!

— Да и плевать! Зато есть умение нарисовать карту на второе место! Разве не для этого вы меня в команду взяли? А еще есть умение провести группу по азимуту маршрутом в восемь километров и вывести на все ключевые точки! Не это ли умение от меня требуется?!

Она знает, что ты слишком строптивый и эгоистичный. Валентина ни за что не взяла бы тебя в команду, но команда должна побеждать, а без тебя сделать это будет очень трудно. Почти невозможно. Не так уж ей и нужен этот компас, гораздо больше хочется поставить тебя на место, показать, кто тут на самом деле главный. А ты, паршивец, все никак не угомонишься! Вон и купаться ходил, а она ведь строго-настрого запретила! Но тебе же плевать на ее запреты, так ведь?!

Ты смакуешь удовлетворение. Да, компас ушел, но дался он ей не просто. Вон сидит и давит слезы, старая дура. Не хрен было доказывать, чей член длиннее, все можно было решить гораздо дипломатичнее. Потому что, обратись она по-человечески, дескать: Женя, у нас с экипировкой полное попадалово, если ты оставишь свой чудесный компас команде, мы все тебе будем благодарны. И все! Дел на копейку! Ты бы спокойно отдал его и чувствовал бы, что это единственно верное решение. Потому что не такой-то ты уж и жлоб. Но дело то не в компасе, а в том, что Валентина не желает возвысить тебя до статуса себе равного. Или самой опуститься до твоего уровня. Так что, Валентина Сергеевна, нечего сваливать на других свои ошибки. Когда идешь войной, не жди, что тебя будут встречать цветами. Обычно встречают залпами пушек.

Тебе шестнадцать, и ты испытываешь некое подобие триумфа. Ты сумел распознать так искусно замаскированную ложь и вывести ее на чистую воду. Но кое-что все же осталось не учтено — экзамен по географии не за горами. Ох, как недальновидно с твоей стороны…


Удовлетворенный копеечной победой, ты совершенно упускаешь из виду, что Ложь в принципе победить невозможно. А Ее Величество мстительно. Она вернется, она всегда возвращается.

12

Тебе шестнадцать и количество летающих копий самолетов перевалило за пару десятков. Ты смотришь на них и чувствуешь, что этого не достаточно. Размах крыла в метр–полтора, малюсенькие закрылки, и визжащий, сложно перепуганная кошка, моторчик. Все это было интересно и увлекательно на этапе изучения теории, но теперь этого недостаточно. Этого настолько мало, что просто необходимо переходить к активным действиям. К тому же возраст уже позволяет. Хочется чего-то серьезного и взрослого. Хочется настоящий самолет.

Самому такой проект не потянуть — ты идешь к другу и соратнику.

— Влад, давай сделаем самолет.

— Хм… Давай.

Влад теоретик. Он может сесть и рассчитать аэродинамику крыла, центр тяжести фюзеляжа, необходимую тягу двигателей, профиль винта, прочность нервюр и еще миллион всякой ерунды. Но перевести потом свои расчеты в металл, дерево и пластик ему не под силу. Не то, чтобы он не умел работать руками, просто он ждет, когда появится соответствующее настроение. Как правило, настроение опаздывает на несколько лет, когда реализация проекта уже теряет всякий смысл.

Года два назад вы решили протянуть между вашими домами телефонную линию. Проблема телефонизации на окраинах маленького городка в то время была актуальной, а потребность в оперативной связи росла в геометрической прогрессии. В первую очередь требовалось соорудить телефонные аппараты, и ты таки свой довел до ума, а Владов телефон так и остался на бумаге. Красивый такой чертежик… До прокладки провода дело не дошло, хотя технология Владом была продумана: он собирался привязать нитку к хвосту мыши и поместить грызуна в шахту. Следом предполагалось пустить кота.

Все это ты прекрасно помнишь, потому больше чем необходимо от товарища требовать не собираешься.

— Я говорю о СЛА. Одноместный такой самолетик. Сделай расчеты. Материалы вдвоем будем доставать. А всю сборку я беру на себя.

Влад думает целую минуту, словно и в самом деле взвешивает грандиозность проекта и свои силы, необходимые на осуществления оного.

— Хорошо, — отвечает, наконец.

И дело на этом заканчивается. Останавливается физически, но продолжает жить в ваших мечтах. Вы проводите вечер за вечером, обсуждая общую компоновку или стреловидность крыла, материал для нервюр или прочность шпангоутов. Вы спорите до хрипоты, вы во власти творческого процесса. Ваши глаза сияют, дыхание сбивается — так здорово делать что-то большое и настоящее! Но самолет, он так и не сдвигается в область реальной жизни. Пройдет год, и два, и десять, но этот самолет так и не полетит. Не потому, что у него никудышная аэродинамика, а потому что его никто не построит.

Всего-то шестнадцать — слишком мало для анализа собственных устремлений. А чудесная игра «Я Инженер Взрослой Машины» так интересна, она так затягивает. И неважно, что эта игра не предполагает завершение изделия, взамен она дарит возможность уже здесь и сейчас быть взрослым. Она говорит, что это и есть настоящая взрослость. Она убеждает, что расстояние от тебя до больших и сильных людей — покорителей запредельного, сокращается на глазах.

Ты проскочил начало зависимости. Не заметил, как пристрастился. Не хотел замечать, потому что чувствовал — если верить в фантазии достаточно сильно, они вполне могут сойти за реальность. Заменить собой жизнь, в которой ты слишком юн и слаб, чтобы построить тот чертов самолет. Они, эти психотропные пилюли, могут дать новую вселенную, в которой ты способен на шаг в запредельное.

Фантазии, они сделали свое дело. Ты так торопился вырасти, что не заметил, как обзавелся своей первой стойкой иллюзией.

13

Некоторым людям проще броситься под колеса грузовика, чем признаться в собственном заблуждении. Такие люди будут идти на любые жертвы, вплоть до человеческих, отстаивая свои иллюзии. Это люди, которые так и не стали по-настоящему взрослыми и самостоятельными, которые пытаются спрятаться за своей убежденностью, как за спинами больших близких людей.

Вышесказанное точь-в-точь про Валентину Сергеевну. Ей пришлось, скрепя сердце, поставить тебе четыре балла по географии. Во-первых, ты их честно заслужил, во-вторых, это была бы единственная тройка в твоем аттестате, и в-третьих, слишком многие знают о ваших натянутых отношениях. Поставила — словно кусок плоти от себя оторвала. Но прошло еще два дня, и она взяла реванш. Ложь — она всегда возвращается.

То, что сделала Валентина, было глупо и даже дико, хотя сама она так не считала.

Городской комитет образования собирал областную команду по спортивному туризму, и тебя пригласили тоже. Разумеется, ты согласился. Многих парней и девчонок из других школ, которых уже взяли в команду, ты знал по прошлым слетам. Их уровень подготовки был намного выше среднего, и выступать с ними в одной упряжке было бы чистым удовольствием.

Проблема возникла там, где ее никто не ждал — Валентина Сергеевна запретила тебе участвовать в этом проекте. Сначала ты подумал, что ослышался. Ты даже засмеялся. В самом деле, как она может тебе это запретить? Она же сама во всем этом никакого участия не принимает. Ее даже тренером не брали.

— Ты не нужен этой команде, — говорит она тебе со злорадством. — Ты не командный человек. Тебе только на себя не плевать. Поэтому ты там выступать не будешь.

Ты думаешь, что баба совсем свихнулась, что ей таки надо найти мужика, потому как стервенеет не по дням, а по часам. Думаешь, что спорить тут нечего. Нет смысла спорить. Разворачиваешься и уходишь. Подумаешь, запретила!

Ты едешь в город и разыскиваешь организаторов. И вот тут до тебя доходит, что ее угрозы не пустой звук.

— Я хочу тебя взять, но сначала уладь отношения с Валентиной, — говорит уклончиво тренер.

Все становится ясно. Естественно, эта сука уже связалась с ними и наплела о тебе кучу гадостей. А с тебя то что? Окончишь школу и исчезнешь, а с ней жить и работать дальше. Такие вот обломы случаются.

Ты возвращаешься злой и уставший. К затяжным войнам ты еще не привык, и только что неожиданно и досадно получил поражение. Самое забавное, что на команду, которая в тебе нуждается, и которой ты вполне возможно принес бы пользу, Валентине Сергеевне наплевать. Все что ее интересует, это желание поставить тебя на место. И эта сука еще упрекает тебя в эгоизме! Но делать нечего, желание участвовать в соревновании слишком велико, приходится играть по ее правилам. Партия между тобой и Валентиной приняла опасное положение. Нужно делать ход. Хотя бы попытаться его сделать.

Ты выискиваешь ее в школьных коридорах и начинаешь разговор.

— Ну и чего вы этим добиваетесь? Ну не буду я участвовать в этих соревнованиях, кому от этого станет лучше?

— Ты в них не будешь участвовать, потому что ты не достоин этого, а не для того, чтобы кому-то стало лучше! — сказала, словно на камне высекла.

— Валентина Сергеевна, вы же не меня этим наказываете…

Казалось, она просто ждала чего-то в этом роде.

— Ты мне угрожать собрался?!

Это сбивает с толку. Причем тут угрозы? Ты же имел в виду команду. Ей она делает хуже!

На лице Валентины праведный гнев. Она сильна мыслью, что поймала тебя с поличным. Уличила террориста, бандита с большой дороги! И только врожденное чувство справедливости не позволяет ей сию минуту устроить суд Линча.

— Вон отсюда, подонок!!!

Продолжать разговор бессмысленно. Ты пожимаешь плечами, разворачиваешься и уходишь. Уходишь, и уже смиряешься с мыслью, что с желанием поехать на соревнования придется расстаться. Да и черт с ним! Очень скоро закончится школа, и все эти проблемы затмятся, перекроются совсем другой жизнью, в которой Валентины Сергеевны не будет и в помине. Так ты думаешь, помаленьку успокаиваясь. С самого начала это была безнадежная партия, и ты не очень жалеешь, что таки проиграл ее.


Но проходит неделя, и эта история вдруг принимает забавное продолжение.

Валентина Сергеевна разыскивает тебя после первого же урока и, ни с того ни с сего, выливает на твою голову ведро истеричного визга:

— Я думала, в тебе есть хоть капля совести! Но ты оказался последним подлецом! Мне противно, что я тебя вообще знала! Ты подонок! Такое творить в таком возрасте, из тебя уже никогда человека не выйдет!

Она орёт, тужится, в глазах стоят слезы. Ты веришь, что это не игра. Уж больно она естественно ругается, уж больно настоящие слезы. Вот только ты понятия не имеешь, каким образом умудрился ей так насолить. Даже намека нету, что же такое растревожило бедную женщину.

— Э-э… Валентина Сергеевна, что случилось то? Чего вы так орете? — наконец вставляешь законный вопрос.

— Совсем меня за дуру держишь?! Эта твоя фраза, думаешь, я не поняла тебя?! «Вы же не меня этим наказываете!» Теперь я понимаю, что ты хотел сказать — я сама себя наказываю! И вчера ты к Андрею приходил, разве не так?!

— Ну приходил, и что? Что, к однокласснику нельзя в гости прийти? — до тебя по–прежнему не доходит смысл происходящего.

— Не могу! У тебя на лице и тени раскаянья нет! Ты полностью сформировавшийся негодяй! Уйди с глаз моих. Видеть тебя не могу!

Ты уходишь искать Андрюху. Тот, вскорости, отыскивается. Он озадачен и слегка напуган.

— Что с Валентиной творится? — спрашиваешь у него. — Я только что от нее такого наслушался!

— Ей картошку кто-то сегодня ночью повыдергивал.

Вот теперь все становится понятно. Огород Валентины Сергеевны недалеко от места жительства Андрея. Естественно, она решила, что ты приходил к товарищу узнать точное местоположение ее участка. Плюс, та злосчастная фраза, которую она перекрутили по-своему. Плюс, затянувшаяся ваша вражда. Ты стал единственной приемлемой кандидатурой на должность преступника. Валентина Сергеевна призвала на помощь дедукцию, провела молниеносное расследование и абсолютно точно определила мерзавца — тебя.

Смешно и грустно. Становится жалко эту несчастную женщину. Она настолько уверена в своей правоте, что попытки доказать обратное изначально обречены на провал. В своих глупых стремлениях она завела себя в лабиринт, выбраться из которого ей уже не удастся. Минотавр давно заграбастал ее в свои лапы. От этого монстра Валентина уже никогда не сбежит.

Фраза, построенная на наречии «никогда», звучит пафосно и немного загадочно, но жизнь, построенная на этом слове, вызывает сожаление. Разве сможет Валентина Сергеевна сознаться себе, что единственная проблема в ее жизни — она сама? Такой вопрос загонит ее подсознание в ужас… Ее подсознание — маленькая, насмерть перепуганная девочка, боязливо выглядывающая из-за спин больших людей на мир, полный зла и агрессии. Спасаясь от стыда за собственные страхи и слабость, эта маленькая девочка придумала себе проблему в виде нерадивого ученика. Ты окончишь школу и уйдешь из ее жизни, но появятся новые нерадивые ученики. Слава богу, в школу ходит много народу — кандидатур хватает.

Ее Величество оплело Валентину плотной клейкой паутиной. От сетей страха не избавиться, из такой тюрьмы не убежать.


Спустя три дня ты, особенно не напрягаясь, выясняешь, кто же таки повыдергивал бедной Валентине юные картофельные побеги. Ты больше не стараешься доказать ей, что не такой уж ты и подонок, и что помимо тебя в школе всегда хватало ребят, которые ее терпеть не могли. Бесполезно бороться с чужими иллюзиями, особенно если эти иллюзии единственное, что у человека есть.

В своей жизни ты еще не раз столкнешься с чужими иллюзиями, и поймешь, насколько они бывают убийственны. И насколько сильно можно прикипеть к своим.


***


А потом вдруг все заканчивается. Твоя школа — ей приходит конец.

По-летнему тепло, зеленеет трава, и пахнет сиренью. Наступил десятый день школьной жизни, который оставил в ленте твоей истории отчетливый след.

Одноклассницы вручают цветы учителям, благодарят… Речь девчонок сбивается, они волнуются, шмыгают носиками и даже вытирают платочками слезы. И это глупо и мило. И еще немного грустно. Совсем чуть-чуть. Десять лет — немалый срок, но ты молод и полон энергии. Ты чувствуешь себя космическим кораблем, который только что отбросил первую ступень. Отработанную и уже совершенно бесполезную. Но у тебя в запасе еще столько топлива, столько энергии, столько всего!.. Впереди целая жизнь, и ты жаждешь кинуться в нее с головой.

14

Ни один наркотик не действует вечно, рано или поздно наступает пробуждение. Твое пробуждение растянулось на пять лет.

Тебе семнадцать. Ты держишь в руках документы, приготовленные для поступления в военное летное училище. Толстенькая такая стопочка разнородных листов. В них все о тебе. Весь ты в них. Аттестаты, анкеты, болезни, размеры, судимости, выезды за границу и даже политические взгляды родителей.

Ты стоишь, смотришь на эту пачку бумаги и думаешь:

«А зачем мне это надо?»

Этот вопрос кажется странным, потому что на протяжении пяти лет он в голову тебе не приходил.

Как-то вдруг приходит понимание, что ты вырос из тех мечтаний, которые питали твое будущее все это время. Те большие, сильные и отважные люди — сияние их героизма поблекло. Они больше не кажутся единственными, на кого следует ровняться.

Следом ты думаешь, что вовсе не обязательно искать запредельное именно в небе. Вдруг становится отчетливо видно, что непокоренных рубежей полно везде, куда не посмотри. И разве небо самое притягательное из них?

Такие мысли лезут в голову, и ты чувствуешь растерянность, тоску и облегчение, потому что только что понял — ты вырос из своих юных фантазий, а значит, вырос из самого детства. В эту самую минуту пестрый паровоз твоего отрочества с прощальным гудком скрылся за далеким горизонтом. Детство уходило десять лет, и вот оно ушло навсегда. И это грустно, потому что наречие «навсегда» таит в себе обреченность.

А еще ты понимаешь, что на самом то деле последние пару лет не так уж и хотел идти в это летное училище. Ты никогда не думал, что армия — это твое, и если такой вопрос приходил в голову, поиск ответа отодвигался в неопределенное будущее. И вот это будущее настало, и оказалось, что ты не идешь в училище, и испытываешь от этого облегчение.

Все эти копии, справки, аттестаты и бланки ты везешь в институт радиоэлектроники. Твой самолет — он ведь так и не оторвался от земли. Он уехал в прошлое на железнодорожной платформе разноцветного поезда твоего детства. Да, тот локомотив утащил в небытие много вагонов твоих фантазий, и самолет лишь одна из них. Ты остался человеком — не птицей. Но так уж это страшно? Ведь в будущем… Горы прочитанной фантастики и современные научно-технические достижения — они манят запредельными возможностями супермашин и искусственного интеллекта…

Твоя «взрослая» самостоятельная жизнь, ты с разбега хочешь бултыхнуться в нее, словно в реку с высокого берега. Но там, уже за первым поворотом, распростерши объятья, ждет тебя Ее Величество Королева Ложь. Откуда тебе знать, что рожденный на Ее территории, ты автоматически становишься ее подданным? А у Королевы, как на любого гражданина Её империи, на твой счет вполне определенные планы.

 Часть II

«Каждый может написать трехтомный роман.
Все, что для этого нужно, — совершенно не знать
ни жизни, ни литературы».


Оскар Уальд

15

С момента, когда ты самостоятельно прочитал «Волшебника изумрудного города» прошло семнадцать лет. За это время твои глаза пробежали миллионы строчек, упрятанные в разнообразные переплеты.

Черно-белые томики Борхесов, шершаво-красные Камю, бело-синие Сартры, затасканные Хемингуэи, густо-фиолетовые Фицжеральды, подранные котом Стругацкие, Джойсы в солидных глянцевых суперобложках. Набоковы, Миллеры, Платоновы, Лемы, Булгаковы, Чеховы, Лагерквисты, Уальды… Разве всех перечислить?

Каждый со своей логикой и своим языком. Каждый со своим неповторимым видением мира. Страшные, милые, забавные, грустные, страстные, злые. Они настолько чудесны, они так захватывают, что ты задаешься вопросом: не есть ли ты продукт брожения прочитанных тобой романов, повестей и пьес? Может быть, ты всего лишь винегрет из осевших в сознании рассказов, новел и эссе? Мир любого автора — это всего лишь его личное мнение. Это взгляд индивидуалиста, и как таковой — он полная противоположность объективности. Мир каждого автора не может быть правдой. Литературе и не нужна правда. Хуже того, литература не должна быть честной, иначе она потеряет свои блистающие образы, станет сухой и черствой.

Тебе двадцать три и ты понимаешь, что слово — прекрасный инструмент. Слово написанное действует сильнее слова сказанного. Ему больше верят, это знает каждый журналист. Потому что печатное слово становится документом. Ты вспоминаешь Джорджа Оруэлла и его мрачное повествование о тотальной победе коммунизма. Как оно там?.. «1984». Газета тридцатилетней давности, затерянная на пыльных полках старой библиотеки, становится вещественным доказательством событий, которые могли и не происходить. Оригиналы работ Мирандолы, или грубые знаки-символы на стенах храмов индейцев мая. Кому нужен автор, который чего-то там хотел рассказать? Его может уже и не быть в живых, а его писанина — этот мгновенный слепок мироощущения одного единственного человека, превратился в исторический факт. Древние не зря придумали поговорку: Vox audita latet, littera scripta manet — сказанное слово исчезает, написанная буква остается. Автора уже давно нет, а его слово осталось и живет самостоятельно. В идеальном случае, когда исчезают народы, и письменность, и даже язык, слово может уцелеть. Точно так же, как нерасшифрованное линейное письмо древнего Крита или надписи на Фетских дисках. Эти мертвые письмена, смысл которых канул в темный омут прошлого, — они превратились в абсолютное воплощение живучести слова.

Поборцы Истины ищут исторические подтверждения, чтобы воскликнуть: «Этого не было! Это не верно!». Апологеты Гармонии возражают: «Ну и что? Главное, что это красиво!» Профессиональные ораторы в дружбе с последним, они уверены — красивая фраза врать не способна. Проходят столетия и тысячелетия, смысл слова трансформируется в свою противоположность, а то и вовсе теряется, но само слово живет, потому как имеет гармонию и красоту, а вовсе не потому, что это слово — Истина.

Так что если слово сказанное есть ложь, то слово написанное — ложь в десятой степени. А потому литература — это желтая пресса Ее Величества. Ни больше, ни меньше.


Чем мудренее работы автора, тем больше читателей находят в них что-то свое. «Его произведения многогранны» — знакомая фраза? Книга становится бестселлером, роман переходит в разряд классических.

Такие произведения порождают споры. Читатели и критики ополчаются друг против друга. Им, в общем-то, плевать, что хотел донести сам автор, гораздо важнее, какие эмоции возникают у них. Так и получается, что мнение автора не существенно. Помните Достоевского и его студента, который тюкнул старушенцию? Это происходит на семьдесят шестой странице, а остальные четыреста сорок две — переживание героя. В современных боевиках народ умерщвляют сотнями, и никого это не тревожит. В современных фильмах убить, все равно, что пукнуть. «Беретта 92» выстреливает девяти миллиметровую пулю со скоростью четыреста метров в секунду. Эта пуля имеет энергию более шестисот джоулей. Даже если ты в бронежилете, пара ударов такими снарядами надолго выведет тебя из строя, если вообще не навсегда. Но только не главных героев тех фильмов. За нагромождением вымышленных фактов не остается простора фантазии зрителей и читателей. Вранье подобных произведений прямолинейно — его видно за версту. «Очередной дешевый блокбастер» — знакомое выражение?

Может Сальвадор Дали, когда сказал: «Тот факт, что я не понимаю смысла своих полотен, еще не значит, что в них этого смысла нет», не изображал из себя сюрреалиста мысли, а действительно был честен? Зачем автору пытаться найти в своем творении смысл, если за него это сделают читатели? Главное раскрутить произведение до уровня, после которого никто не будет сомневаться, что это действительно шедевр…

Иногда достаточно пытаться быть честным, чтобы быть сюрреалистом, не так ли?

Помните, как Женевьева в «Черном обелиске» Ремарка сказала: «Богу выгодно, чтобы люди страдали, иначе, они не будут к нему приходить». Разве важно, что эта героиня шизофреничка, и ее слова не следует воспринимать всерьез? Пройдет три года с момента прочтения «Обелиска», и ты будешь помнить только эту фразу, потому что она создала яркий волнующий образ. Через пять лет тебе придется перелистать книгу, чтобы вспомнить имя той героини, но ее слова по-прежнему будут светиться в твоей голове... Или капитан Йоссариан в «Уловке 22» Джозефа Хеллера. Тот эпизод, когда он целый день сидел голый на дереве. Тебе приходится перелистать эту книгу тоже, чтобы вспомнить должность Йоссариана, но зато ты прекрасно помнишь, как он пытается поднять товарища, а у того сквозь расквашенную спину вываливаются внутренности... Или рассказ «Алеф» Борхеса. Ты уже не в состоянии воссоздать цепь событий повествования, но образ точки Истины — концентрации вселенских знаний на всю жизнь укрепился в твоей голове.

Сколько таких примеров? Человек, который помнит пару десятков подобных высказываний и метафор становится авторитетом. «Эрудит» — знакомое определение? И что же, после этого всего разве твои собственные мысли и образы не есть продукт переработки всех прочитанных книг и просмотренных фильмов? Можешь ты отличить собственную мысль от некогда услышанной фразы?

Все эти бесконечные мудрые люди. Они все сказали до нас миллионами разных способов. Они придумали все крылатые фразы и все глубокомысленные изречения. Чтобы, черт побери, ты не сказал, все это уже было когда-то сказано! До чего бы ты ни додумался, все это уже придумали раньше и вписали в толстые амбарные книги вечно повторяющихся открытий человечества. Все эти великие и сияющие, они обокрали тебя, ничего не оставили! Ты родился уже обворованным, ущербным на тысячелетия литературы и философии. Остается либо быть потребителем, либо нести несвязный бред, в надежде, что он неожиданно сложится в осмысленную фразу. По закону математической случайности, такое возможно, если не затыкаться с утра до вечера пару-тройку столетий…

Тебе двадцать три и так ты думаешь.

Ты садишься за стол и пишешь свой первый рассказ. Твоя цель доказать себе и окружающим, что у тебя есть собственное мнение. Впечатанное в бумагу оно станет документом, вещественным доказательством твоей значимости в этом мире, даже если ты полный нуль. Ее Величество, она таки тебя получила, и ты честно отдаешь себе в этом отчет. Главное ведь не врать себе, верно? А врать остальным — это дело другое.

В твоей голове отчетливо вырисовывается картина. На огромном хрустальном троне восседает стеклянная королева. Подол ее платья закрывает весь пол, и теряется за границами видимого. На ее неподвижном лице застыла легкая улыбка превосходства, а глаза — обсидиановые линзы — видят сразу весь мир. Она многорука, как Шива. У нее даже больше рук, чем у Шивы. Этими руками она быстро-быстро открывает книги и заполняет пустые страницы идеально ровными и черными, как сажа, строчками. А следующие руки уже подхватывают законченные книги и швыряют в реальность — по краям полотна проглядываются контуры городов, в том направлении и улетают, исчезая по дороге, все эти книги.

Литература — это бульварное чтиво Ее Величества. Никто и не ждет от нее правды. Все ждут от нее возможность взлелеять собственное вранье.

В Ветхом завете надо исправить ошибку. Правильно так: «Сначала было слово, и слово было Ложь».

16

Ты на втором курсе высшего учебного заведения. Ты сидишь перед преподавателем и пытаешься из двух–трех знакомых тебе терминов придумать пару абзацев. Если у тебя не получится, ты не сдашь экзамен. Все не так уж и плохо. Ты знаешь, что на любой вопрос есть несколько правильных ответов. Всегда есть несколько ответов, которые сильно смахивают на правильные. Ты знаешь, что иногда преподаватели и сами не очень разбираются в ответах, сильно смахивающих на правильные. А иногда и вовсе не разбираются. Это редко, но это бывает. Потому что правильный ответ вовсе не обязан быть верным — в этом лабиринте легко запутаться даже знающим людям. Тебе двадцать три, и эту мудрость ты хорошо усвоил. Это как раз тот момент, когда scientia est potential, то есть, знание — сила, как говорили древние.

Звонит телефон, преподаватель говорит: «Подумай пока» и отлучается. Тут же в полголоса тебя окликает Валерик, твой соратник по учебе:

— Немец, расскажи мне.

— Что рассказать? — не понимаешь ты.

— Ответ на вопрос, который он тебе задал.

Ты понятия не имеешь, какой там ответ, об этом ему и говоришь:

— Я понятия не имею…

Валера откидывается на спинку стула и пытается задавить вырывающийся наружу хохот.

— Немец, — говорит он. — Ну, ты и сволочь!

Ты смотришь на него вопросительно.

— У тебя же на роже написано, что ты, скотина, все знаешь! — поясняет он.

Тебе двадцать три года и ты знаешь где, когда и, главное, как нужно использовать ложь. В арсенале Ее Величества миллионы инструментов и способов. Ее гримерка — длинный ангар, переполненный всевозможным реквизитом и декорациями. Костюмы, маски, гримы — любая киностудия мира позавидует такому ассортименту.

До виртуозного использования всех этих средств еще далеко, в данный момент ты осваиваешь вранье жестами и мимикой.


Твои друзья, твои одногруппники, они ходят за тобой сдавать зачеты и экзамены. Они говорят: «Немцу катит Шара», что означает благосклонное отношение к тебе великим языческим богом всех студентов — Шарой. Если ты идешь чего-то сдавать, одногруппники идут тоже.

— Как мы это будем сдавать? — сокрушается твой товарищ.

Ты поворачиваешься к нему и очень серьезно говоришь:

— Серега, нужно верить.

Серега недовольно морщится, он думает, что ты морочишь ему голову. Валерик ржет в голос, он знает, что ты плотно сидишь на Ницше, и эта фраза для него — каламбур. Но ты на самом деле думаешь о другом.

«Ты не понял. Читай: нужно врать».

Знать не обязательно. Достаточно убедить в своем знании других.

Ты почти всегда сдаешь экзамены и зачеты с первого раза. Твоим друзьям везет не так часто.

17

Выезды к родителям на каникулах — не то занятие, на которое охота тратить свободное время. Это обязанность. Твой младенческий эгоизм вернулся к тебе же бумерангом. Спины больших и близких людей сгорбились, стали сутулыми. Даже если захочется, за ними уже невозможно будет спрятаться. Теперь ты должен стать опорой близким людям. Твои родители многое не доделали в этой жизни, и уже не хотят ничего доделывать. Они думают, что доделаешь ты. Они надеются на это. Они верят, что ты понимаешь, любишь, что все не зря… Тебе двадцать три, и ты все это отчетливо видишь. И делаешь вид, будто тебя это действительно волнует. И даже пытаешься думать, что это тебя волнует. Только пытаешься, не больше. Без особой надежды.

К твоему приезду родня накрывает стол. Какой-нибудь двоюродный дядька рассказывает за стаканом самогона, как посреди улицы на него орала едва знакомая ему молодая особа. Бабушка вспоминает родителей той особы. Тетка вспоминает сестер той особы. Ты готов на ампутацию пальца, лишь бы не знать ни тех, ни других.

На следующий вечер дядька после рассказа о курьезном инциденте, произошедшем накануне, добавляет:

— Так и хотелось схватить ее за морду и швырнуть в лужу!

Через день это желание, после доброй дозы самодельного алкоголя, трансформируется в историю:

— Ее кудахтанье так меня разобрало, что я схватил ее за волосы и кинул в лужу. Дальше я и не смотрел… От и пусть там булькает!

Ты не указываешь дядьке на очевидные нестыковки. Зачем? Чтобы ополчить его против себя? Средства массовой информации врут не меньше, просто делают это профессиональнее. Пройдет пару лет, и дядька будет уверен, что таки кинул горластую женщину в лужу. Но!.. Если простой люд сочиняет себе собственную историю, почему этого не делать тем, кто выше?

Ты вспоминаешь фильм с Робертом де Ниро и Дастином Хофманом. Тот, в котором они сфабриковали войну с Албанией для того, чтобы президент победил на следующих выборах. Де Ниро так говорил в этом фильме: «По телевизору сказали, что война закончилась. Значит, она закончилась». Вот что делает телевиденье и печатная периодика — объясняет большинству, что такое правда. Народ, он ведь сам не знает. Если ему не сказать, он так и будет прозябать в неведении.

Средства массовой информации — механизм пропаганды Ее Величества. А истина — всего лишь уверенность большинства, это по-прежнему знает каждый ребенок. И, разумеется, каждый политик. Только об этом знании они не распространяются.

На простое приветствие «Как дела?» пора отменить стандартный ответ и ввести что-то типа: «Нормально, врем помаленьку…»


Дядя Коля бабушкин сосед. Ему пятьдесят, но выглядит он старше.

Дядя Коля пьет все, что можно налить в стакан, в пьянстве становится буйным и гоняет по двору жену и всех трех дочерей сразу. Это слышит вся улица, и уже почти никто не реагирует. Две старшие дочери взрослые, замужем и живут отдельно, но если они собираются навестить родителей, то обязательно попадают под раздачу пьяного папаши. Пару раз дядю Колю хорошенько прессовали зятья за такое его поведение, но ничего путного из этого не вышло — дядя Коля не в том возрасте, чтобы менять свои взгляды на жизнь. Бабушка всегда отчитывает соседа на следующий день. Отчитывать в момент ссоры нет смысла — ее никто не воспринимает, а может и не слышит, в этом она убеждалась неоднократно.

— Коля! — кричит бабушка через огород, как только тот показывается из-за дверей и ползет к колодцу бороться с похмельной засухой организма. — Я ж тебя, ирода, придушу когда-нибудь! Ты что дочерей гоняешь, Тамару бьешь!

Надо отдать бабушке должное — ей уже семьдесят, и собственными руками она не справится. Но у нее есть три взрослых и крепких внука, на которых она всегда может рассчитывать. На твоей физиономии улыбка. На физиономиях братьев сосредоточенная готовность сию минуту порвать соседа, как грелку. Тут уж ничего не поделать — они выросли профессиональными спортсменами.

Тем временем дядя Коля мрачно молчит — думает, наверное. Потом примирительно так отвечает:

— Та то ж не я... То ж водка.

Когда понимаешь ложь, когда ты думаешь, что понимаешь ложь, она уже не кажется такой страшной. Особенно, если ее действия не касаются тебя лично. Это может быть даже забавно, и даже чуть-чуть смешно — наблюдать со стороны за чужими жалкими и неумелыми потугами на вранье. Так и хочется сказать: «Господи, человек до седины дожил, а ничему не научился…», имея ввиду, конечно, способность красиво врать. А что же, по-вашему, подразумевается под фразой «умение жить», если не гармоничное слияние с Ее Величеством?

Ты его почти любишь — дядю Колю — он оказался настолько оригинален в своей защите, что тебе это нравится. Любой разумный человек попытался бы найти проблему и причину в другом человеке. Вспомнить обиды на жену и дочерей, что ли. Но дядя Коля переплюнул всех — в его понимании виновна неживая материя. Не было бы водки, не было бы и проблем.

У жены гематома на пол-лица, дочери разбежались и не показываются, а мера ответственности — непосильная ноша. Гораздо легче спрятаться. За что угодно, хоть за неодушевленный предмет.


Тетя Галя доводится бабушке кумой. Это сухопарая старушенция, смахивающая на ржавый погнутый гвоздь. Она чуть младше бабушки, но вряд ли ей это сильно поможет — ее срок истекает. И что тому виной? Ее детки — крест, который она тащит на своих худых старческих плечах.

У нее два взрослых сына. Десть лет назад эти самые сыновья имели семьи, работу и жили вместе с родителями в отчем доме одной огромной счастливой семьей. Пока не начали пить. И за то занятие взялись они с остервенением, то есть начали пропивать все, что можно из дому вынести. Вскорости умер отец, сыновья лишились работы, жен и детей, но пить не бросили. А поскольку из дому выносить было больше нечего, они стали пропивать материну пенсию. Но и на этом упрямые алкоголики не остановились — где-то в подворотнях окрестных улиц они раздобыли себе по женоподобному существу с опухшими лицами, мутными взорами, обвисшими грудями и рыхлыми бедрами, и притащили их в отчий дом. А кто им запретит? Теперь пропивают материну пенсию в четыре глотки. При этом хватает той пенсии ровно на полдня.

Бабушка часто зовет куму в гости, особенно, когда намечается застолье. Она знает, что тетя Галя существует впроголодь, ничего съестного у нее дома нет.

Несчастная, старая, смирившаяся. Вот она, сидит за столом напротив и тихонько грызет корочку хлеба. Борщ она съела, но добавки никогда не попросит. Сейчас доест хлеб, скажет бабушке, какой у нее замечательный получился борщ, попрощается и пойдет домой.

Все, что у нее осталось — сгорбленная походка, смиренный взгляд и трясущиеся руки. И прятки от мысли, что жизнь прожита зря, и что детей надо было не рожать, и что в войну было лучше, там хоть надежда была, и что лучше бы и не рожаться самой… Весь ее вид просто кричит: ГОРЕ!

Ничего такого говорить нельзя. Это практически табу. О горестях тети Гали даже бабушка молчит.

— У нее такое несчастье, чем тут поможешь? — вот бабушкина позиция.

Десятилетия от зари до глубокой ночи в поле. Ладони, изрезанные трещинами, артритные ноги, одеревеневшая кожа, полуслепые глаза. И каков результат? Одуревшие от самогона сыночки могут треснуть матушку с кулака, алкоголички-невестки затолкать в темный чулан на всю ночь, а все, что остается — это жалость и молчание.

Прости, тетя Галя, ты отработанный материал человечества. Выработанный рудник государства. Ты не нужна даже своей семье. Твои дети, они тоже отработанный материал. Они прячутся на дне бутылки, потому как стоит им показаться из горлышка и ужас доведет их до белой горячки. Им по сорок лет, а все, что у них есть, и даже то, чего у них никогда не будет — уже пропито.

Fiat justitia, ruat caelum — несмотря ни на что, да восторжествует справедливость — красивый лозунг, жаль, что к жизни не применим. Справедливости нет. Ее не бывает в природе. Нечем тебе помочь, тетя Галя…

Каждый город, улица, дом — это все королевство Ее Величества. От засранного младенца до седого деда — все ее поданные. Смирись, или умри. Бороться ты все равно уже не можешь.


Нет, выезды к родителям на каникулах — не то занятие, на которое хочется тратить свободное время.

18

Девяносто пятый год — время комиссионных магазинов. Денег никому не платят. То есть вообще никому. У всех предприятий задолженности по зарплате в полтора-два года.

Улицы, кишащие сверкающими авто, солидные фасады дорогих магазинов, мордатые парни у входов казино и прочих увеселительных заведений — кому-то в этом городе совсем не плохо, напротив, этим кому-то весьма тут уютно и даже комфортно. Да, кому-то плевать на заводы и фабрики, потому как у них своих денег хватает. Только в круг твоих знакомых те персоны не попадают, так что развал экономики государства — это развал твоей экономики. Самое шикарное, что вы с друзьями можете себе позволить — это вечеринка в посредственном баре, с большим количеством дешевого пойла. Да и это больше смахивает на танец отчаянья прокаженных. Ну вот точно, как вещал Крематорий: «А мы танцуем на палубе тонущего корабля».

Ты не совсем безнадежен, по крайней мере, пытаешься сделать хоть что-то. Тебя выручают те самые комиссионные магазины. Раз в два дня ты делаешь рейд по двум десяткам таких заведений и смотришь, что и за какую цену люд выложил на продажу. Звуковая аппаратура — вот объект твоего внимания. Усилители, эквалайзеры, кроссоверы, компрессоры, гитарные обработки и тд. и тп. Во всем этом барахле надо разбираться, сколько оно на самом деле стоит и кому может понадобиться. Это как раз тот момент, когда знание — сила.

Разобранные в юности радиоприемники и телевизоры не прошли даром — частичкой того знания ты как раз обладаешь.

В этом «бизнесе» конкурентов не много, да и те из твоего же ВУЗа. Так что если кто-то из них перехватит у тебя перед носом какую-нибудь железяку, можно смело требовать с него пиво.

Итак, ты объезжаешь все эти магазины и скупаешь, все, что считаешь того достойным. Потом несешь в другой магазин, который чаще всего посещают музыканты и звукотехники и выставляешь уже за реальную цену. Дело в том, что музыканты и звукооператоры не ездят на окраины города за аппаратурой — это факт, проверенный опытом. Они не предполагают, что там что-то бывает. Конечно, они заблуждаются, но в этом и суть твоего «бизнеса».

Кое-что можно вынести в выходные на рынок и толкнуть самому, но занятие это геморройное и даже опасное — в пору экономического развала рынок становится центром сосредоточения всякой швали охочей до халявной наживы. Так что можно не солоно хлебавши и товар потерять и денег не увидеть, да еще и по лицу схлопотать. Поэтому магазины все же предпочтительнее, хотя товар там может залежаться на пару месяцев.

Десять лет назад это называлось спекуляцией и жестко наказывалось государством, сейчас это называется выживанием. Еще через десть лет каждый школьник будет знать, что это нормальный и вполне законный бизнес. Вот как одно и тоже явление трансформируется, меняет свое содержание. Бизнес — это ведь грязные махинации Ее Величества.

Все эти потуги на заработок приносят не бог весть какую прибыль — где-то двадцать–тридцать условных единиц в месяц. Если повезет — пятьдесят, не больше. Да, студент может прожить на тридцать «зеленых» в месяц, если он питается только хлебом и местным пивом. На цветок девушке уже не хватает. На бутылку вина приходится занимать. Потому хождение по комиссионкам это одно из занятий, которыми можно подрабатывать, не больше. Нужно делать что-то еще.

Вы с приятелем топаете на рынок и покупаете по два комплекта маленьких переносных телевизоров «Электроника». Рабочим славного завода «Березка» так же, как и всем остальным, зарплату отдавать никто не собирается, потому они несут на продажу все, что можно с завода утащить. Эту самую «Электронику» на рынке можно купить по запчастям, начиная с первого резистора и заканчивая наклейками для упаковки. Такой комплект обходится в пятнадцать условных единиц. Готовый телек стоит тридцать. В вашей общаге целые конвейеры по сбору этих нехитрых приборов: одни набивают в платы радиоэлементы, другие запаивают, третьи собирают в корпус, четвертые настраивают, пятые продают. Весь технологический цикл сборки в миниатюре. Предмет технологии в институте можно отменить — студентов этой науке жизнь уже научила.

Вся проблема в сбыте продукции. Этими телевизорами забиты уже все магазины и рынки. Самые предприимчивые студенты везут их через границу в Белгород, Курск, Орел. Там их можно сбыть по сорок, а то и пятьдесят баксов, если доблестные, но голодные таможенники не изымут их на границе.

— Я в ноябре в Белгород телеки возил. Два всего брал, — рассказывает знакомый, шустрый и хитроватый тип. — По семьдесят баксов срубил, прикинь! Сел под комком одним, замерз, как собака, мороз был градусов пятнадцать. Потом мужик подходит, спрашивает цену, сторговались, заходим в магазин — он проверить хотел, включаем, а у телека пузо! — приятель хихикает, «пузо» — это несведение экрана. — Мужик мне такой типа: «Чо это такое?», а я ему: «Ну ты чо! Он же на морозе замерз! Там же микро-схе-мы!». Так и втюхнул ему телек с несведенным экраном…

Ты смотришь на своего приятеля и думаешь, что он еще та скотина. И то, что на двух телеках он заработал сто десять баксов, убеждает тебя в этом безоговорочно. Ты из своих двух «Электроник» с горем пополам продал один за двадцать семь, и понятия не имеешь, удастся ли толкнуть второй. Хотя на обоих сведение настроено идеально… И что, разве бизнес это не грязные махинации Ее Величества? А ты… ну что тут поделать, не умеешь ты продавать. Нету в тебе этой самой торгашной жилки.

Тебе двадцать четыре и такие вот у тебя отношения с коммерцией.

А денег, этих показателей материального благополучия, их по-прежнему катастрофически не хватает. Те, кто говорит, что деньги не главное, любо имеют их много, либо являются тайными агентами Королевы — их задача сеять среди населения эту подлую иллюзию.

На улице весна передает бразды правления горячему лету. Тянет на свежий воздух и хочется пройтись по Пушкинской с бутылкой холодного пива, пощуриться на слепящее солнце, посидеть под грибком летней кафешки с видом на Оперный театр, умыться в «хрустальной струе», под прохладой уходящего дня встретить девушку, угостить ее грузинским вином и своим поцелуем… а все сбережения умещаются в жмене жалкой пригоршней мелочи. Можно читать девушке стихи, и до утра бренчать на гитаре, но спать она будет с тем, кто купит ей кольцо, или платье, или вообще хоть что-нибудь. И в этом нет ничего противоестественного — если мужчина не обеспечен, он отсеивается, убывает из списка возможных партнеров. То говорит в них не женская продажность, но самый что ни на есть инстинкт продолжения рода — у обеспеченного потомства больше шансов на выживание.

«С милым рай в шалаше» — всего лишь очередная красивая ложь, не имеющая к реальной жизни никакого отношения. Это галлюцинация романтических шизофреников.

— И что, не в деньгах счастье?! Да пойдите вы в жопу со своими наставлениями!

Ты готов на любую работу, которую по времени возможно совместить с учебой. И, вскорости, такая находится — торговля пивом на выносе.

По пять часов каждый вечер три–четыре раза в неделю ты стоишь возле небоскреба из пивных ящиков, меняешь бутылки на деньги и принимаешь пустую тару. Работа не требует высокого интеллекта, зато приносит стабильный заработок. Три-четыре бакса за смену плюс пара бутылок бесплатного пива. Это не спасает твой чахлый бюджет окончательно, но, по крайней мере, ликвидирует абсолютное отсутствие наличности.

Пиво пьют все. Сколько бы его не привозили, в течение смены оно уходит полностью. Это странно, с учетом невыплачиваемых годами зарплат, но это так.

За месяц работы у тебя появляются постоянные клиенты. Один парень так вообще каждый вечер отоваривается на твоей пивной точке. Его появления стабильны, как английский фунт-стерлинг. Полседьмого, и вот он тут как тут.

— Привет, — говорит он, отсчитывая жменю мелочи.

— Здорово, — отвечаешь ему. — Как всегда, две «Слобожанского»?

— Ага…

Как-то раз у этих реплик, заученных наизусть, появляется продолжение. Вместо обычного «ага», он говорит:

— Слушай, земляк, у меня сейчас денег нет. Дашь в долг? Завтра вечером отдам.

Ты размышляешь пару секунд. Вроде нормальный парень, одет прилично, не супер шмотье, конечно, но все же получше, чем у тебя. Уже месяц железно в пол седьмого тут отмечается. Почему не дать? В конце концов, пару бутылок можно и на бой списать.

— Ладно, — говоришь ему. — Две дам. Только если завтра не вернешь, лучше на глаза мне не попадайся.

— Не переживай, земляк. Завтра вечером железно.

Он забирает пиво и уходит. На следующий вечер появляется, здоровается и честно отсчитывает пригоршню монет.

— А ты переживал, — говорит он и подмигивает.

— В наше время мало честного народу, — отвечаешь ему нравоучительно. — Не знаешь, кому верить можно.

Такая вот ничем не примечательная история. Если бы не продолжение…

Куда-то везет тебя поезд метро. Вагон заполнен наполовину, все сидячие места заняты. Ты стоишь у дверей и смотришь на свое отражение в черном стекле. Потом в окне мелькают огни приближающейся станции, поезд сбавляет ход, останавливается. Двери открываются, народ перемешивается, двери закрываются, поезд дергается и катит дальше.

— Граждане пассажиры, — доносится из дальнего конца вагона. — Помогите, чем можете инвалиду… Спасибо, дай бог вам здоровья… Спасибо…

Суматошность того действа заставляет ненароком оглянуться. Ты поворачиваешь голову и чувствуешь, что тебя в эту самую секунду прибивают к полу.

В проходе между скамьями, в оборванных лохмотьях, с мешочком для мелочи на шее, с перемазанным грязью лицом и такими же руками лежит на животе твой постоянный покупатель «Слобожанского». Из глубины другой вселенной он преспокойно смотрит тебе в глаза. В этом взгляде уверенность в твоем молчании, настоятельное приглашение стать по его сторону. «Хватит сопли разводить, ты такой же, как я, разве нет?!» — вот что написано в его глазах.

Шок. Не пошевелиться, ни слова сказать. Это даже не оторопь, это последствие резкого сдвига точки обзора, когда вдруг оказывается, что данный объект представляет собой совсем не то, что ты о нем думал раньше. А что же такое ты о нем думал? Нормальная одежда, стабильность в покупке пива и уверенный взгляд — вот и все, что ты знал про того парня. Исходя из этого, нельзя было делать никаких выводов, а ты, оказывается, сделал. За что и поплатился. Ложь, она не дремлет. Даже когда ее не видно, она всегда рядом. В данную минуту имя ей — заблуждение.

Ты смотришь в лицо своего постоянного покупателя «Слобожанского» и видишь взгляд Ее Величества. Спокойный и уверенный, без тени угрызений совести. Сегодня вечером обладатель этих глаз придет к тебе снова и купит две бутылки пива. И это пугает больше всего. Это приносит почти физическое недомогание. Наверное, это та тошнота, о которой писал Сартр.

Омерзение — вот что ты чувствуешь. Словно вступил в лужу блевотины, и теперь с брезгливостью стряхиваешь ботинок, и с ужасом понимаешь, что придется таки мыть руками.

В гардеробе Ее Величества много нарядов, но сейчас ее платье самое уродливое и отталкивающее.


«Калека», волоча за собой неподвижные ноги, проползает мимо, ты отворачиваешься к черному окну. Сквозь матово-непроницаемое стекло тебе возвращается взгляд. В нем страх перед всепроницаемостью Королевы.

Сию минуту ты меняешь маршрут движения и направляешься в контору своих работодателей, чтобы тут же получить расчет и уволиться к чертовой матери. Мысль о возможной встрече с покупателем «Слобожанского» вызывает непреодолимое отвращение. Нет, черт возьми, ты с ним не по одну сторону! Там, в его вселенной, ложь чересчур уродлива, слишком противоестественна.

Ты снова бежишь, утекаешь, словно Ее Величество это столб посреди поля, от которого в самом деле можно отдалиться. А может, это становится уже привычкой? Слышишь, как Она говорит:

— Что, Немец, снова жизнь превращается в отчаянные поиски заработка?..

В ленте твоей истории компостер жизни поставил очередной прокол. Пауза отдыха от марафона, который начался еще в девять лет, окончилась — снова бежать.

19

Тебе двадцать четыре и твои друзья первоклассные лгуны и лицемеры. Чтобы добиться у них уважения, нужно врать как можно изящнее и утонченнее. Ты пользуешься популярностью.

Вы с Русланом в комнате симпатичных и глупеньких первокурсниц. Ты рассказываешь историю о проведенных каникулах у дядьки на арктической станции. Твой товарищ настоящий спец в области вранья — он тут же подхватывает незавершенную фразу и с легкостью ее продолжает. Это называется импровизация на заданную тему.

Милые первокурсницы верят твоей болтовне. Они верят вам обоим. Им нужна романтика, и вы говорите про месяц, проведенный на сырой рыбе. Им нужна романтика и вы рассказываете о пятидесятиградусных морозах, и ветрах со скоростью сорок метров в секунду. Они даже не знают, много это или мало — сорок метров в секунду. Не знаете этого и вы. Но девочкам нужна эта чушь, и вы разливаете дешевое вино и продолжаете говорить. О полярной станции и бескрайней снежной пустыне, настолько чистой и белой, что выжигает глаза. О грядах скал-торосов, похожих на зубы гигантского динозавра. Об ослепительном солнце над тем ледяным пейзажем. О вьюгах, сносящих все на своем пути. О белых медведях, величественных королях арктических пустынь…

Каждому из вас нужно затащить одну из первокурсниц в постель. Ты этого не показываешь. Твой друг этого не показывает. Но именно это вам и нужно. Для этого весь спектакль и разыгран. А девушки — они такие свежие, цветущие, чистые, наивные. Не то, что ты и твой друг — уравнение из лжи, цинизма и лицемерия. Что из того, что вся эта история высосана из пальца в момент откупоривания бутылки? Что из того, что твоя настоящая жизнь не имеет и одного процента рассказанных приключений? Какая разница? В случае чего, всегда можно сочинить себе новую историю, а то и новую жизнь. И поверить в нее, как верят эти милые девочки. Разве не так же поступали наши предки? Разве простой люд не сочиняет себе собственную историю? И… разве цель не оправдывает средства?

Ты смотришь вниз и видишь широко раскрытые чуть удивленные глаза. Глаза кого-то по другую сторону. За границей этого взгляда клокочут образы, созданные твоим враньем. Она думает:

«Господи, какая у него интересная жизнь!»

Или:

«Какой он замечательный!»

А может:

«Мы непременно должны быть вместе!»

Романтика настолько захлестывает ее, что она не может даже возбудиться. Она почти не стонет. Ты смотришь вниз и видишь широко раскрытые глаза. Глаза кого-то из другой вселенной.

«Черт!», — думаешь ты, и отворачиваешься.

Тебе уже двадцать четыре и ты не можешь кончить от простого прикосновения тоненьких пальчиков к члену. Твой эгоцентризм возвращается к тебе же бумерангом и бьет в самое незащищенное место… в совесть?.. Ты отворачиваешься, и вспоминаешь последнюю порнуху на видео. На задворках сознаний всплывает хлипкий вопрос: «И зачем все это?.. не лучше ли подрочить?..» Ты вспоминаешь предпоследнюю порнуху на видео, потому что секс без любви, без серьезных отношений, всего лишь качественная мастурбация. Но тебе-то надо большего…


Еще не поздно и на улицах полно народу. Вокруг обычный гам и суета. Небо пасмурное, воздух, словно отсыревшее покрывало. Вот-вот пойдет дождь.

Ты неторопливо идешь по тротуару, заливая досаду пивом, и со злостью косишься на окружающее. Руслан занят тем же — он идет рядом. Вы молчите, говорить вам не о чем. Очередная бесполезная победа. Ну, добились чего хотели, а надо ли было? Ради чего добивались? Чтобы загнуть еще один палец, поставить галочку, типа: и эта девочка тоже?

Отглатываешь пива и косишься по сторонам. Секс, оргазм — все это должно давать разрядку нервам, наливать тело легкой приятной усталостью, но ничего этого нет. Ты думаешь, неужели у тебя еще осталась совесть? И следом: неужели она была?! Или это тоска по любви? Тоска по чистым гармоничным отношениям? Что же это такое?!

Ты останавливаешься, смотришь на Руслана и говоришь со всей накопившейся горечью и злостью:

— Руслан, ты всего лишь пешка в Сицилианской защите Ее Величества. Ложь играет черными.

Руслан смотрит с не меньшей злостью, отвечает с раздражением:

— А ты сам то кто? Конь что ли?! Такая же пешка!..

Цель снова не оправдала средства. Ни в этот раз.


Первая капля, холодная и тяжелая, словно ртутная слеза Королевы, бьет по голове и, обжигая холодом, стекает за шиворот.

20

Литературы уже недостаточно. Ты копаешь глубже. Тебя интересует «Почему». Тебя интересует «Как».

Тебе двадцать пять, и тебя все это интересует.

Твоими друзьями становятся Крафт-Эбинги, Юнги и Берны.

Совсем не много времени, и ты набит под завязку пониманием человеческих взаимоотношений. Вон идет типичный анальный тип. А вон ярко выраженный представитель игры «Бродяга». Тому пора откушать фентиазина, а эта нуждается в глубоком психоанализе. Вон тот испытывает подсознательное гомосексуальное влечение к собственному отцу, а этот страдает комплексом отлучения от материнской груди.

Совсем не долго, и ты набит пониманием понимания себя.

Ты выходишь из кинозала с твердым намерением совершить сию минуту подвиг, а Фрейд, Адлер и Геральд Гефдинг кричат в твоей голове:

— Да ладно тебе! Это всего лишь экзальтация!

Ты берешь гитару, и наслаждаешься извлекаемыми звуками, но в твой голове сидят Каптерев, Юнг и даже древний дед Иоганн-Фридрих Гербарт. Сидят и наставляют:

— Сублимация! Не пора ли найти себе постоянную подружку?

Ты сидишь всю ночь в баре и жрешь водку. Сидишь до утра с одной лишь целью — напиться до потери реальности. И вот это-то, как раз и не получается. Алкоголь вступает в реакцию с депрессией и нейтрализуется. Водка уже не лезет, она подталкивает желудочный сок к выходу, а опьянения как не было, так и нет. Только гулкая дурь колышется в голове. И сквозь это все ты слышишь нравоучительный голос Ланге, Бине и Юма:

— Фрустрация, батенька. Серьезный симптом невроза.

Пройдет пять лет, и все эти голоса сольются в единое бессвязное эхо. Тебе придется напрягать память, а то и заглядывать в потертые издания, чтобы вспомнить, кому принадлежит та, или иная фраза. Но сейчас тебе двадцать пять, и ты легко отличаешь каждый голос по интонации, и по настроению, и по слогу.


Не понятно, что за праздник, но ты проставляешься. Может быть, сдал курсовой проект, и избавил, наконец, свой стол от кипы чертежей, так что на нем уже можно расставить стаканы и бутылки. А может, задавил последний экзамен в этой сессии. неважно. Ты проставляешься и в твоей конуре полно народу.

Один из друзей притащил с собой глазастую подругу, изучающую историю в универе. На ее симпатичном личике прямо написано: «О, Господи! Если бы у меня еще были и мозги!..» Потому, что все остальное у нее в порядке. Так вот, она — это породистое дитя интеллигенции, первым делом топает к твоим книжным полкам и принимается изучать их содержимое. Крафт-Эбинг и Берн не вызывают в ее голове свободных ассоциаций, но не знать Фрейда современному человеку просто не прилично!

— Вы изучаете психологию? — спрашивает она, и одаривает тебя заинтригованным взглядом.

— Нет, мы изучаем конструирование радиоэлектронных систем, — твоя физиономия невозмутима.

— А это у вас что? — спрашивает она и, не глядя, показывает пальцем через плечо. — Это ваше хобби?

Там, куда она показывает, стоит Шопенгауэр, но ты понимаешь, что она хотела Фрейда.

— Типа того.

— Знаете, я тоже люблю психологию! — тебе становится скучно. — Я как раз вчера дочитала Козлова «Психологию личности».

Тебе хочется спросить: «А как долго ты ее читала?» И еще: «Как можно любить психологию? Это что, сиамский котик, вылизывающий свои яйца на твоей веранде?» Но ты говоришь другое:

— Козлов мудак. Ширпотреб. Эдакий отечественный эквивалент Карнеги. Мне посчастливилось его не дочитать. Я вообще терпеть не могу книги, в которых по пунктам излагаются правила жизни.

На симпатичной мордашке разочарование и плохо скрываемая обида. Глазки блестят праведным гневом, губки часто раскрываются, слова возмущения, словно тяжелые торпеды, того и гляди сейчас выстрелят в твоем направлении. Господи, как потешно!

Ты на сто процентов уверен, что после Козлова она бы рассказала про себя. Потом про своих интеллигентных друзей и знакомых (причем все, как один — замечательные и интереснейшие люди, рифмующие слова, кропающие позу, пишущие маслом и способные взять на гитаре септаккорд). Она тарахтела бы без остановки. Это был бы Ниагарский водопад всякой чуши и ерунды. Добралась бы до своей собственной прозы и уж точно декламировала бы стихи собственного производства. В конце концов, она поблагодарила бы за чудесную беседу и с удовольствием явилась бы еще. Это называется «культурное интеллигентное общение».

«Милая детка, — думаешь ты, — на тех полках стоит куча книг, в которых все о твоем вранье написано. Ты еще не родилась, а тебя уже померили, посчитали, классифицировали и занесли на страницы пыльных каталогов, словарей и энциклопедий. Все упаковали и разместили на длинных стеллажах книгохранилищ. Надобно-то всего лишь достать нужный том, открыть на закладке «Породистые дети интеллигенции» и прочесть. Что я и сделал. Ты хотела поиграть в «Давайте поговорим о том, какая я замечательная»? Я, видишь ли, тут тебе не партнер. Я сам люблю эту игру, и делиться с тобой не собираюсь.

Ее замешательство выглядит забавно. Словно наблюдаешь щенка, который еще толком не умеет ходить.

«Черт возьми! — думаешь следом, — если бы она сказала: «Сиди и слушай! Сейчас я тебе расскажу про себя!», — это бы точно меня заинтересовало! Я бы сел и внимательно слушал! Потому что это было бы честно. В этом не было бы игр. Ее Величество оставило бы нас на пару минут, что само по себе — удивительно и крайне редко. Но культурное общение искренность не предполагает.

Ничего такого она не делает. Напротив, она поступает так, как ее учила многовековая мораль — она проигрывает.

Злой и бестактный, — вот что будет думать она о тебе и рассказывать подругам. И будет права. Что же еще можно ожидать в ответ на такое грубое и беспринципное отношение к милому самообману молоденькой девушки?

Жалость? Сострадание? Подите прочь! Ты не священник, чтобы сеять любовь и всепрощение. Каждый в этой жизни жаждет самоутверждения, и готов для этого пройти по головам и ближних и дальних. Так в чем же твоя вина? В том, что ты немножко попрактиковался в ломании чужих игр?.. Тебе смешно. Тебя это не беспокоит.

Породистому ребенку интеллигенции сказать нечего, пауза затягивается. Появляется ваш общий знакомый, и глазастая пассия твоего приятеля, вцепившись своему спутнику в руку, спешно покидает твое жилище. Ты знаешь, что больше тебе ее тут не видеть, и тебе плевать.

«Мне же ее не трахать», — говоришь ты себе и возвращаешься к остальным поиграть в замечательную игру всех времен и народов: «Хватит трындеть! Давайте лучше выпьем!»

21

Мир становится ближе, если наблюдаешь его сквозь прицел снайперской винтовки.

Ты накопил столько злости к окружающему, что собираешься воевать с ним самым странным и парадоксальным способом — правдой. Ты пытаешься быть честным, а стало быть, злым. Тебе двадцать пять, и ты думаешь, что достаточно ловить на вранье окружающих, чтобы быть честным самому. Разумеется, ты заблуждаешься, но чтобы понять это тебе понадобится еще четыре года. А покуда это дерьмо бьет из тебя фонтаном.

Злость — она обостряет чувства, утончает слух и зрение, снимает заскорузлость с сознания. Она все равно, что увеличительное стекло. Микроскоп над срезами человеческих чувств и желаний. Тот самый прицел снайперской винтовки. Если кто-то попадает в перекрестие, ты обязательно нажмешь на курок. Хренов ополченец правды…


За внешней ранимостью и ангельским взором Юленьки скрывается мощная пробивная сила. Она твоя землячка, мало того, вы учились в одной школе, так что вы знакомы давно. В данный отрезок времени Юля на четвертом курсе университета изучает премудрости журналистики.

В этом мире каждый идет своей дорогой достижения значимости. Твоя знакомая выбрала путь не самый легкий — последние два года она добивалась собственного телешоу на местном канале. Думаете для двадцатитрехлетней девчонки это слишком большие амбиции? Так вот она таки свое получила. И в этот самый момент ты топаешь на телевиденье, потому как Юлька пригласила тебя участвовать в ее первом шоу. «Измена духовная и измена физическая» — вот что будет на повестке дня того действа.

Кафешка в здании телевиденья, словно кусок социалистического прошлого. Небогатый ассортимент алкоголя вполне компенсируется низкой ценой на него. Ты тут же проглатываешь полпинтовую бутылочку «Баварии», и отправляешься в студию перекинуться парой слов с ведущей, прежде чем все начнется.

Скамейки участников заполнены парнями и девчонками, которых Юлька приперла из своего «универа». Человек тридцать. Все они в рубашечках, джемперочках, аккуратно подстриженные и причесанные. Прямо выставка светлого будущего отечественной интеллигенции. Музей будущих сияющих управленцев.

В центре студии неподалеку от места ведущего установлено кресло. Туда поместили женщину в строгом темно-синем костюме. На вид ей лет тридцать семь – тридцать восемь. Это психолог. По сценарию она должна регулировать споры, а в конце предоставить выводы.

Верхнее освещение гаснет, включают «юпитеры», по экрану бежит заставка. Затаите дыхание — шоу начинается!

— Добрый вечер всем, кто нас смотрит, и всем, кто сегодня у нас в гостях, — начинает Юля. Камера берет ее крупным планом. Курносый носик, едва различимые веснушки, в карих глазах свет свершения мечты, в морщинках вокруг губ легкий страх возможной неудачи. — Тема, которую мы хотим сегодня обсудить, стара как мир, но тем не менее, она не потеряла и толики актуальности. Мир людей — это мир человеческих взаимоотношений. Люди любят друг друга, ненавидят, боготворят, предают, изменяют. Давайте поговорим об одной из этих сторон. Об измене. Как вы считаете, что хуже, что страшнее — измена духовная, или измена телесная?

Поначалу народ не очень активен, но вскорости храбреет и начинает высказываться.

У ведущей есть помощник — худючий молодой человек в черном костюме и белоснежной рубашке. Он бегает между рядами и протягивает микрофон желающим выступить.

— Мне кажется, духовная измена хуже телесной…

— Телесную измену можно понять и простить, а духовную…

— Ничего не может быть хуже духовной измены…

В таком духе высказывается «позолоченная» молодежь. А чего еще от нее ожидать?

Ты не высовываешься, но посреди всего этого мажорства ты со своим длиннющим хаером, тремя серебряными кольцами в ухе, потертыми джинсами и рубахе на выпуск выглядишь, словно ель посреди Сахары. Помощник ведущей уже не раз посматривал в твою сторону и вот, наконец, не выдержал. Он подходит и протягивает тебе микрофон:

— А что вы думаете по этому поводу? — спрашивает он, делая ударение на местоимении.

Тебе двадцать пять и ты не собираешься играть в правильного. Ты принимаешь микрофон, рассматриваешь секунду молодого человека, потом говоришь:

— М-м-да-а… Целых пять минут я слушал этот бред, — лицо помощника ведущей принимает озадаченное выражение. Ты смотришь ему в глаза, камера берет тебя крупным платном. У зрителей есть возможность ощутить на себе взгляд снайпера. — Мне кажется, что все высказавшиеся не имеют понятия о том, что же такое духовная измена. Очевидно, они думают, что это желание трахнуться с другим партнером. В таком свете, совершенно все люди изменяют постоянно, и называется это инстинкт продолжения рода. Рядом с сексуальной девушкой любой мужчина испытывает желание, ровно, как и женщина хочет привлекательного мужчину. Зачем давать этому явлению специальное название и вкладывать в него иной смысл? В том виде, в котором вы тут хотите преподнести духовную измену, ее не существует. Измена либо есть, либо ее нет. Хотите знать, что же такое духовная измена? Почитайте Джорджа Оруэлла, в частности его роман «1984», там прекрасно описана духовная измена, но явление это настолько редкое, даже уникальное, что в реальной жизни попросту не встречается. Для этого нужны очень специфические условия. А потому такой вот присутствующим от меня совет: не изменяйте физически, и проблем с духовной изменой у вас не возникнет.

На лице помощника озадаченность. Он тянет руку, он хочет забрать микрофон.

— Вы говорите с позиции превосходства, — вдруг подает голос молчавшая до этого женщина-психолог. Она говорит спокойно и уверенно — она же профессионал. — Иначе как объяснить вашу агрессию?

Ты не отдаешь микрофон, ты отвечаешь:

— Да, возможно. Но я обсуждаю проблему, а вы пытаетесь обсудить меня.

— Мнение человека зависит напрямую от его жизненной позиции. Ваша позиция — чистый эгоизм.

Сквозь восьмилетнюю толщу времени дух Валентины Сергеевны грозит тебе пальцем.

— Да, — отвечаешь. — Я эгоист. Насчет этого я не заблуждаюсь, и полностью отдаю себе в этом отчет. В отличие от остальных, между прочим. Человек от природы эгоистичен, только в младенчестве это называется инстинкт самосохранения. Столетиями мораль доказывала нам, что эгоизм это плохо, закрывая глаза на то, что все человечество только благодаря нему и существует. Надеюсь, вы не собираетесь убеждать меня, что человечество взращено альтруизмом? С детского садика в наши головы вбивают, что эгоизм — чуть ли не первородный грех. Но стоит индивидууму дорасти до определенного уровня в этом самом эгоизме, и этот грех чудесным образом трансформируется в добродетель. Все мы помним и уважаем Сашу Македонского, Наполеона и Суворова. Все мы восторгаемся подвигами Тесея, Геракла и Одиссея. Мы гордимся нашими олимпийскими чемпионами. Но кто они по сути своей? Чего хотят и хотели те великие люди? Да просто быть первыми. Быть лучшими. Быть единственными в своем роде. Вам не кажется, что это вершина эгоцентризма?..

Перепалка с психологом длится еще минут пять. А ведущие так и не находят слов, чтобы закончить ее и вернуть игру в нужное им русло. Что ж, это не твоя проблема.

Подобные мероприятия проходят гладко и удаются на славу, только если ведущий в каждый момент времени абсолютно точно знает что и зачем ему нужно делать. Он должен уметь управлять представлением, иначе оно скатится на самотек, станет неконтролируемым, а в результате может закончиться бог знает чем.

Так ты и сделал с этой передачей — ты перевел все внимание на себя, стал ее центром, сломал сценарий. Помощник ведущей забирает у тебя микрофон и спешно удаляется. Больше он к тебе не подойдет. Юля пытается вернуть движение в нужном направлении, но после твоего выступления будущие управленцы высказываются неохотно. Потому что у «позолоченной» молодежи нет суждений, до которых они бы дошли самостоятельно, которые они бы выстрадали и осознали, на поле кровавой брани эта молодежь беззащитна. Они, разодетые в качественный трикотаж и турецкие золотые побрякушки, подначиваемые «правильными» суждениями старших — своих родителей и преподавателей, остались слепыми щенками, которых бросили в сельву, где обитают дикие койоты и вольные снайперы. Они не были готовы к встрече с тобой. Если ты не выстрадал свою точку зрения, твое место по ту сторону перекрестия прицела снайперской винтовки. По законам эволюции, эти молодые люди должны либо измениться, либо исчезнуть, как вид. Они почувствовали это, и шелест их невразумительной речи стал стихать. Так что шоу заканчивается вяло.

Камера берет крупным планом ведущую. Всего на мгновение, и улетает дальше — рассматривать озадаченные физиономии студентов. Но за это мгновение на Юлькином личике отчетливо видно в глазах поражение, нервные складки вокруг носика и морщинки злости вокруг пухлых, но бледных, губок.

В перекрестие прицела попали три десятка будущих экономистов и управленцев, два ведущих, один психолог и неисчислимый сонм телезрителей. Камера плавно перемещается по сцене, выхватывая трупы расстрелянных тобой врагов.

Юлька больше не зовет тебя на свои шоу и вообще старается не попадаться тебе на глаза. А тебе… Тебе все так же плевать.

22

Вы спешно прыгаете с перрона в проем открывшейся двери. Конечная цель — небольшой городишко, родина твоих друзей, он в двух часах езды, которые придется провести в раскаленном вагоне электрички, поэтому очень желательно занять сидячие места.

— Эй, Виталик, — доносится вдруг, — давайте сюда…

Вы быстро рассаживаетесь и переводите дух. Ты вытираешь лоб носовым платком и рассматриваешь парня, который окликнул твоего товарища. Им оказывается молодой мент, с припухшими щеками и обозначившимся сквозь форменную рубашку животиком. Он говорит Виталику:

— Я так занял места, на всякий случай. Подумал, что в это время много кто домой едет, хоть поговорить будет с кем.

Виталик быстро вас знакомит и спешно откупоривает потную бутылку пива. Торопливость в данный момент уместна — через десять минут пиво станет горячим.

В твоем пакете журнал «In/Out» и второй том Ницше. Твои друзья хорошо тебя знают, поэтому в том, что ты собрался в дороге читать философию никакого выпендрежа нету.

Ты в раздумьях смотришь в пакет, решая с чего начать, потом заключаешь, что статьи о сведении звука по такой жаре дадут мало толку и достаешь книгу. Нет необходимости вдумываться в текст. Перечитанная десятки раз, сейчас эта книга будет нести удовольствие чисто литературное. Единожды убедившись в гармонии слова старика Фридриха, ты можешь читать его часами, наслаждаясь красотой и изяществом оборотов. Воистину, Ницше великий виртуоз искуснейшей лжи.

Ты открываешь книгу на разделе «Изречения и стрелы» и приступаешь к чтению.

«Как? Разве человек только промах Бога? Или Бог только промах человека?»

— А-а, Ницше, — подает голос юный защитник интересов государства. Ему приходится чуть пригнуться, чтобы прочитать на обложке имя автора. Он едва заметно кивает, подтверждая самому себе уже оформленную мысль, прежде чем высказать ее вслух. Далее выносит вердикт, — профашистский философ.

«Есть ненависть ко лжи и притворству, вытекающая из чувствительности в вопросах чести; есть такая же ненависть, вытекающая из трусости, поскольку ложь запрещена божественной заповедью. Слишком труслив, чтобы лгать…»

Ты подымаешь глаза. Ты смотришь в лицо молодому менту. Виталик все понимает. Он даже непроизвольно отстраняется от носителя той ереси.

— Жека… — начинает Виталик примирительно, но ты не обращаешь на него никакого внимания.

«Вот оно что! — думаешь ты, чувствуя, как изнутри едкой прохладой подымается знакомое чувство. — Мы даже мнение свое имеем. Мы даже знаем такое слово «профашистский». Мы типа не так себе просто, а взрослые мыслящие люди, да? Интеллектуальный мент, полюбуйтесь!»

Ты закрываешь книгу и очень спокойно говоришь:

— Ты читал Ницше?

— Нет, но я и так знаю.

Виталик картинно бьет себя ладонью по лбу и отворачивается. Он знает, что сейчас начнется казнь.

«О как! Он и так знает! Пройдет пару лет, ублюдок, и ты будешь охаживать дубинкой по почкам таких как я, и будешь уверен, что все делаешь правильно. Тебе ведь не надо разбираться в ситуации — кто там прав, кто нет. Ты же и так знаешь, зачем тратить драгоценное время?!»

Ты продолжаешь все так же спокойно:

— Хорошо, спросим иначе. Люди, которые тебе сказали, что Ницше «профашистский», как ты изволил выразиться, философ, они объяснили, в чем именно его мировоззрение пересекается с фашизмом?

На физиономии оппонента недоумение. Он явно не ждал такого поворота. Ну что поделать — глупость наказуема. Хотелось блеснуть своими знаниями? Ну так блести до конца, серебряный ты наш!

— Ну-у… что тут объяснять… — его брови сходятся над переносицей — явный признак работы мозга, то есть попытка помочь работе своего мозга шевелением кожи головы. — Фашисты и сами не скрывали…

«Мент, пытающийся думать — это что-то! Огурец становится соленым, если его опускают в рассол, невзирая, хочет он того, или нет. Два года, и у тебя будет такая же тупая морда, как и у всего вашего племени, да и сейчас на ней интеллекта не видно».

— Ну так вот, — продолжаешь ты. — Во-первых: Ницше никогда не участвовал ни в каких политических движениях. Во-вторых: он умер в тысяча девятисотом году, за тридцать три года до прихода фашизма к власти. В-третьих: есть только одна его мысль, которую фашизм взял на вооружение, а именно: сверхчеловек. Они даже пропустили такую формулу, как «Жизнь есть борьба за власть», что с моей точки зрения непростительно, ну да суть не в этом. Да, они взяли идею сверхчеловека, которая сама по себе очень красива, и абсолютно оторвана от реальности. Машина пропаганды третьего рейха сделала из этой идеи хороший инструмент, потому как приход сверхчеловека должен был ассоциироваться именно с арийской расой.

Обалдевший от такой лекции, мент опускает локти на колени, его глаза бегают. Он понимает, что его мелкое желание блеснуть эрудицией привела к совершенно неожиданным результатам. Ну да, это не та ситуация, когда знание — сила.

— Ну-у… я про это и говорю…

— Про что, про «это»? Ты ни черта не знаешь о Ницше, и о его работах, а делаешь выводы. А вот скажи мне, такие имена, как Гербигер, Розенберг, или Гаусхофер тебе о чем-нибудь говорят?

Он вынужден признать, что нет.

— А жаль, потому как они то и есть основа фашисткой философии. По-крайней мере активно участвовали в ее создании. И странно получается, про Ницше ты уверен, что он суть мозги фашистского рейха, а о реальных двигателях того явления и не подозреваешь. Можешь такое объяснить?

«Не надо проявлять трусости по отношению к своим поступкам! Не надо вслед за тем бежать от них! — Угрызения совести неприличны».

Он не может. Он нервничает, но не сдается. Расписаться в собственной глупости? На такое он пойти не готов.

— Да в конце концов весь мир — это ложь! — вдруг выпаливает он в отчаянье.

Это не лезет уже ни в какие рамки. Да, изреченное им верно, но разве имел он право сие изрекать? Разве выстрадал он эту глупую истину? Разве искал ее годами, постоянно обжигаясь и понимая, что бродишь впотьмах? Нет, ничего этого он не делал, он просто опять ляпнул наобум. Ляпнул первое, что в голову пришло. Тыкнул пальцем в небо и вдруг неожиданно попал. Хотя, если тыкать всю жизнь, один раз да попадешь.

— Как интересно звучит, — начинаешь ты. — Немного не связано с прежней темой, но тоже достаточно занимательная тема. Итак, ты утверждаешь, что весь мир, то есть все, что нас окружает — ложь. Я правильно понял?

Он молчит. Он уже понял, что только что выбрался из одного дерьма ценой другого.

«Настоящий ли ты? или только актер? Заместитель, или само замещенное? В конце концов ты, может быть всего лишь поддельный актер… Второй вопрос совести».

Твои друзья не перебивают. Они знают, что в таких ситуациях лучше не встревать, иначе ты поднимешься, и будешь орать на весь вагон. За это они тебя и любят — им нужна твоя злость, помноженная на философию. Им нужны твои слова, которые они помножат на свою собственную злость.

Ты с надеждой смотришь на юного стража порядка.

«Ну давай, скажи, что речь идет о вселенной людей. Скажи, что без человека понятия «истина — ложь» теряют всякий смысл. Скажи, что эгоцентризм человечества утвердил мир людей, как мир вообще, хотя люди всего лишь случайные гости, но совсем не боги — вселенная вполне проживет и без них… Скажи это, и я тебя прощу. Я ослаблю пальцы, и ты хватанешь немного воздуха».

Но молчит. Не может додуматься. Оно и понятно — в такое пальцем попасть очень трудно.

— Сегодня солнце сядет на западе, а завтра встанет на востоке, — продолжаешь ты, убедившись, что ждать реплики бесполезно, — по-твоему, это ложь? Эта простая фраза, которая говорит о цикличности движения земли вокруг своей оси — она лжива? Или то, что по осени березы скинут листву и весной снова зазеленеют — тоже вранье? Или то, что ты сидишь в милицейской форме, а я в футболке Metallica? А может быть то, что ты ни черта не знаешь о Ницше?

Несчастный милиционер сидит с открытым ртом и не знает, как реагировать.

— А может, это я сижу в милицейской форме и слушаю эти идиотские вопросы? А? Или твоя служба, призванная защищать интересы граждан нашего государства — может быть это ложь? Наверное, нету никакого государства и нету никаких граждан, а ты просто вымещаешь свои скрытые садистские наклонности, подавшись в силовые структуры, так? Может быть ты сам — ложь? Тебе не кажется, что ты кусок чистого вранья? Не кажется? Может быть в мире, которого не существует, не существует и тебя?! Почему молчишь? Ты с этим не согласен? Так какого хрена ты утверждаешь, что мир — это ложь?! Где ты это откопал? Где вычитал? КТО ТЕБЕ СКАЗАЛ?!

В глазах стража порядка застыл испуг. А ты, ты уже не можешь остановиться.

— Как государственному служащему, как защитнику интересов каждого отдельного гражданина, тебе должно быть известно, что такое слово, и как осторожно с ним нужно обращаться. Чему там вас вообще учат? Пушкой споры разруливать? Бандиты, и те прекрасно знают — за слово — за базар, как у них говорится, надо отвечать. Джордано Бруно сгорел живьем, а у него были расчеты и многолетние наблюдения, подтверждающие его теорию. На них насрали и бросили итальянца в костер!

— Господи, причем тут Бруно?.. — пытается вставить юный мент.

— Господа твоего распяли на кресте тоже, между прочим, за слова. Ладно Бруно, тот дальше науки не лез, а Господь твой блаженство всем обещал, и что с ним сделали?! Интересно, если бы ты был прибит к столбу, а под ногами зажигали костер, тоже бы утверждал, что мир — это ложь?! Наверное, когда огонь облизывает пятки, реальность воспринимается как нельзя отчетливо!..

«Что в том, что я остаюсь правым! Я слишком прав. — А кто нынче смеется лучше всего, тот будет также смеяться и последним».

Так продолжается еще некоторое время. Потом Виталик стучит кулаком тебе по колену, привлекая внимание.

— Жека, мы выходим на следующей, — осторожно говорит он.

На том разговор и заканчивается. Юный страж правопорядка не произносит больше ни слова.


— Чего ты на него так накинулся? — спрашивает Виталик уже на перроне.

— Не знаю, — сознаешься честно. — Меня взбесила манера утверждать безо всякого основания. Надеюсь, он не очень близкий тебе человек?

— Да нет. Едва знакомы.

— Знаешь, а ведь на самом деле мир — это ничто иное, как ложь. Причем полная и абсолютная. Я доказывал твоему менту противоположный тезис.

Виталик внимательно смотрит на тебя, потом едва заметно кивает.

— Я так примерно себе и представлял.

23

Сортир общежития — это не то место, где обязана быть туалетная бумага. Скорее наоборот — место, где туалетной бумаги не бывает в принципе.

Так ты думаешь, рассматривая вечно пустой рулонодержатель и досадуя на то, что эту проклятую бумагу забыл захватить. Вздыхаешь и оглядываешься по сторонам. Ну вот, предусмотрительные студенты о тебе позаботились — за сливным бачком спрятана газета.

Процесс освобождения кишечника требует некоторого времени. Ты разворачиваешь газету в желании занять это время чтением. Последняя страница отсутствует. Надежда узреть анекдот, или ознакомиться с прогнозом погоды наталкивается на непреодолимую силу. Передовица, судя по всему, тоже использована по «назначению». Пять листов от корки до корки занимает телепрограмма. Только на предпоследней есть маленький отрывок текста озаглавленный: «Пишу кумиру». Ты обреченно вздыхаешь и приступаешь к чтению.

«Здравствуйте, мой любимый кумир актер Михаил Филипов… Затем я вас увидела в других фильмах и решила узнать имя и фамилию. Внимательно читаю прессу и узнаю, что вы и Наталья Гундарева муж и жена. Я остолбенела и задумалась. Я с вами в каждой секунде вашей жизни. Я вошла в ваше сердце и поселилась там. Разрешите мне любить вас всю мою жизнь!» Марина, Оренбург.

— Йопт! — говоришь ты.

— Хлюп, — отвечает унитаз.

«Мне нравится Дима Маликов. Димочка, я просто сильно люблю тебя, ты красавчик и очень милый. Я возбуждаюсь, когда вижу тебя!..»

Твой кишечник сжимается.

— Хлюп! — тут же реагирует унитаз.

«…я готова расцеловать тебя. Ты супер детка». Лена, Волгоградская область.

— Хлюп, хлюп.

Ты рвешь страницу и тщательно комкаешь. Участь этой страницы — быть вымаранной в дерьме и лежать в компании таких же бумажек. Самое место там и твоим чувствам, Марина из Оренбурга, и твоим, Лена из Волгоградской области. Продолжайте крепнуть в своем идиотизме, и из вас получатся стопроцентные Валентины Сергеевны.

24

Мишаня большой и грузный. Он чистый флегматик — медлительный и в движениях, и в мыслях. Он безобидный и улыбчивый с друзьями, но если придется, станет за них горой. И в переносном, и в буквальном смысле. Вы его почти любите… особенно когда он молчит.

Мишаня — прямое доказательство тезиса «Слово написанное есть документ». Он регулярно покупает «Speed Инфо», читает его от корки до корки и потом в подробностях вам пересказывает. Ну, вы знаете — все эти слезливые истории о поломанных девичьих судьбах, о не сложившихся жизнях педиков, о тяжелой доле проституток и тому подобное.

— Вот ведь как бывает! — искренне сокрушается он.

Ты даже придумал тому явлению отдельно название: «Синдром Мишани — прочитал и поверил».

К тому же Миша жуткий консерватор — доказать ему что-либо устно практически невозможно.


У Мишаниного соседа по комнате Димы день рождения, потому вы сидите за столом, дуете довольно приличный самогон и запиваете разливным «Слобожанским», заранее запасенным в две двадцатилитровые канистры.

— …в продаже столько порнухи появилось, просто ужас. Газеты, журналы… Берешь журнал с лотка, а на обложке голые сиськи, даже неудобно как-то, подумают еще, что озабоченный… — сокрушается Мишаня. Ну прямо хранитель добродетели и морали! — Ночью на двух каналах порнуху показывают, а купить кассету так вообще без проблем!

— И в чем проблема? — интересуешься ты.

Тебе в голову приходит, что Мишаня вполне возможно еще девственник. Эта мысль смешит, но ты не подаешь виду.

— Не правильно это… — важно отвечает Михаил.

— Миш, давай посмотрим на это с другой точки зрения. Если бы не порнуха, то в свой первый сексуальный опыт я бы понятия не имел, что да как надо делать. Вполне возможно начал бы паниковать, все бы это превратилось в кошмар и отложило бы отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Такое с каждым вполне может произойти. Так что лично мне в свое время порнуха очень даже помогла. Она меня, так сказать, вооружила. А что еще надо молодому пацану, впервые снявшему трусы перед сексуальной телочкой?

Мишаня кривит губы в улыбке.

— Когда время придет, инстинкты подскажут, что и куда надо сувать! — вот как отвечает Михаил! Не человек, но гранитная скала праведности!

— Да, — соглашаешься ты, — но все же лучше знать немного теории, иначе вместе влагалища попадешь по обыкновению в кулак.

Руслан первый закатывается хохотом, вслед за ним все остальные. Мишаня смеется тоже, хотя еще не осознает суть прикола.

— Немец! — кричит Руслан, — держи пять!

Вы хлопаетесь ладонями.

— Да уж, теорию знать надо, — вставляет Руслан свое веское слово. — Без теории никак. Ни одного экзамена не сдашь. Тем паче в постели!

— Миш, — говоришь ты примирительно. — Когда-нибудь я напишу роман о нашей студенческой жизни. Перепутаю в нем все события, перевру все напрочь, а ты прочитаешь и скажешь: «Да, все так и было», потому что времени пройдет много, ты почти все забудешь, увидишь там свое имя да пару памятных тебе эпизодов, и будешь уверен, что именно так все и происходило. Это я к твоей страсти верить всякой бредятине. Начитаешься дешевых газет и веришь им похлеще арабов с их Кораном.

— Немец, ты сволочь, — с любовью говорит Руслан.

— И циник, — вставляет кто-то из-за дальнего края стола.

— Может, выпьем? — подает голос виновник торжества.

— Разумеется, мы выпьем, — уверяет его Руслан и поднимает свою кружку. — Ну давай, чтобы в твоей жизни проблем с прекрасным полом не возникало!

— Тебе легко говорить, — опустошив стакан, подает голос, молчавший до этого Гришка, мелкий, невыразительный типчик. — С твоей смазливой физиономией легко привлечь внимание девушки. А что делать простым парням с деревенскими рожами?

— Да ладно тебе, — утешаешь ты Григория, — не такая уж и деревня у тебя на физиономии. Пожалуй, я бы сказал, целый поселок городского типа!

За столом смех. Григорий что-то недовольно бормочет.

— Да-а, — с грустью в голосе соглашается Руслан, отлично понимая, что симпатичное лицо — тяжкий крест, почти непосильная ноша. — Слушай! — кричит он тут же голосом человека, который вдруг нашел великолепное решение проблемы, — давай я тебе фото свое дам, ты при знакомстве с девушками будешь его показывать и говорить, что именно это ты и есть, а в данный момент болеешь, или еще какая хрень с тобой приключилась! А я там, на обороте, свой телефончик напишу, а то у тебя помимо деревенской рожи еще и проблема с дикцией наблюдается. Ты ж с девчонками один на один заикаться начинаешь!

— Руслан, держи пять! — ты хохочешь во все горло и хлопаешь его по ладони.

— Руслан, ты тоже циник.

— И не меньшая сволочь, чем Немец.

— Зато на них телки ведутся!

— То-то и печально…

— Больше обаяния, друзья мои, и все у вас получится, — уверяет Руслан. — А цинизм, это не плохо на самом деле. Я скажу даже больше, женщины любят цинизм. Немец, скажи.

— Да, это верно.

— И еще один маленький совет, перед тем как отпустить вас с чистым сердцем в свободные воды сексуального океана: никогда не покупайте вино при девушках.

Повисает пуза недоумения, ты улыбаешься.

— Почему? — интересуются, наконец.

— Потому что у вас не хватит денег на нормальное вино! — кричишь ты и заливаешься хохотом.

— Точно, — вторит Руслан. — Вы же нищие студенты! Посмотрите на себя — за душой ни гроша! Попробуй купить розовую столовую «Изабеллу» при девушке, и она исчезнет раньше, чем ты получишь сдачу. Немец, скажи.

— Да, несомненно!

— А потому, — продолжает Руслан. — На свидание надо ходить с уже приготовленной бутылочкой. Желательно брать красное полусладкое вино мало известной марки. Как, например, портвейн «Красный крымский», который, по ходу, кроме нашей общаги никто и не знает. А это вполне приличное вино и по деньгам, и по вкусу, да и вставляет правильно. Если дело будет вечером, то и на этикетку никто внимания не обратит, но необходимо так же провести словесную артподготовку. Типа, «наконец нашел это вино, сто лет не попадалось», и все такое.

— Ну и лекция!

— Сами же тему завели.

— Больше обаяния, уверенности в себе и каплю наглости, — говоришь ты. — И не вздумайте говорить девушке, что вы родом из Малиновки, или еще там какого-нибудь захолустья.

— Имя свое то хоть можно сказать? — пытается кто-то острить.

— Разумеется, только если это имя не Гриша! — кричит Руслан.

Новый взрыв хохота, Гришка пытается убить Руслана взглядом.

— Да ладно, Гриш, не переживай, это ж шутка.

Тот невнятное что-то бормочет, потом, никого не дожидаясь, отхлебывает самогона.

— Вы два циничных гада! — вот что заявляет вдруг Григорий. Довольно громко и неожиданно, так что все на секунду замолкают и переводят на него взгляды.

«Расстроили парня», — думаешь ты без малейшего зазрения совести.

— Ну и что? — начинаешь спокойно. — Да, циничные и лживые уроды, вот мы кто. Можно подумать, что все остальные белоснежные ангелы. Слышал выражение: незнание закона не освобождает от ответственности? Так вот, каждый раз, когда ты не замечаешь собственного вранья — это еще не значит, что ты честный со всех сторон. Да и потом, кому нужна твоя честность? Взять, например, ту же тему. Ты в самом деле думаешь, что выложив девушке на первом свидании чистейшую правду о себе, она тут же бросится тебе в объятья? Типа: «я никогда не встречала такого искреннего и открытого молодого человека», и все такое?! Даже не надейся! И знаешь почему? Потому что правда ужасна. Она в том, что тебе двадцать четыре года, а ты боишься подойти к девушке и спросить ее имя. И в том, что у тебя в кармане жменя мелочи и никогда не бывает больше. И еще в том, что твои родители живут в деревне и кормятся огородом, потому как зарплату им не платили уже сто лет, а твои джинсы и футболка куплены в секондхенде. И даже в том, что на следующей сессии ты можешь вылететь, потому как не сдал два экзамена с прошлой. А еще правда в том, что ты понятия не имеешь, сможешь ли найти после вуза (если окончишь его, конечно) работу и купить себе жилье в этом городе. Скорее всего, вернешься назад в отчий дом! Эту правду ты хочешь рассказывать?!

Ты фонтанируешь. Целый прилив праведного гнева. В конце концов, кто такой Гришаня, чтобы ловить тебя за руку?! Ты возвышаешься над столом и размахиваешь кружкой.

— Когда Мишка читает свои статьи в «Speed Инфо» и безоговорочно верит каждому слову, разве он не врет себе? А эти статьи пишут по ночам студенты универа по пять баксов за штуку. Из головы сочиняют. Руслан, скажи!

— Да, стопудово!

Мишаня недовольно сопит.

— А ты, когда пытаешь доказать преподу, что на три бала знаешь конструирование, когда на твоей деревенской морде написано, что ты не помнишь, как выглядит учебник, ты не врешь при этом? К чему это чистоплюйство?! К чему это лицемерие?! Потому как это оно и есть — ли-це-ме-ри-е!

— Да ладно тебе, — пытается пойти на попятную Гришаня. Но ты уже остановиться не можешь.

— Вы зациклились на своих недостатках, а потому несёте их впереди себя. Ими за версту воняет, вашими недостатками. И какой от этого толк? Может быть, вы подсознательно желаете находиться в таком состоянии, чтобы потом пожаловаться друг другу за стаканом самогона, типа: «как с вами несправедлива жизнь», и все такое? У Берна это называется играть в «Невезучего». В жизни это называется «плыть по течению». Я зову это «ковыряться в собственном говне»! Грести то надо против течения, и все начнет получаться. Почему, спрашивается, девчонкам должны нравиться неудачники? Типы, у которых на роже написано, что ничего они в жизни не достигли, и ничего не смогут. Им нужны сильные, уверенные в себе мужчины. С такими они пойдут на край света. И вот когда те парни будут трахать телок, у которых вы так и не смогли спросить имя, а вы будете дрочить в общаговском туалете, или просыпаться по ночам с перепачканными трусами от поллюций, вот тогда и спросите себя, кому нужна ваша правда?! А девчонки? Думаешь, они все как на подбор честнейшие создания? Те, которые сидят парочками в открытых кафешках в парке Шевченко и по часу сосут одну на двоих бутылку джин-тоника. У нас город студентов, семьдесят процентов молодежи. Они, так же как и ты, приехали бог знает откуда. Их блузки и юбки из того же секондхенда. Все что им нужно, это глоток дешевого пойла, потому как они все равно в дорогом не разбираются, пару комплиментов и уверенность что ты мужик, а не тряпка. Дай им эту маленькую ложь, и они даже пытаться не будут тебя разоблачить!..

— Какая пламенная речь, — вдруг доносится незнакомый голос. — Прямо манифест.

Ты обрываешь себя на полуслове и оборачиваешься в сторону входной двери. Там стоит парень, на вид твой ровесник, и нагло так тебя рассматривает. На его гладко выбритой физиономии ироничная улыбка. Но хуже всего не это — на нем дорогой костюм, светло кремовая рубашка и, черт возьми, галстук!

— Ты часом не ошибся? — спрашиваешь гостя, — казино чуть дальше, следующая дверь налево.

Руслан довольно хмыкает, следующая дверь в секции — туалет.

— Нет, он не ошибся, — говорит именинник. — Он официально приглашен. Знакомьтесь, это Павел. Ты, кстати, чего так вырядился? Да ты проходи, присаживайся. Сейчас обзнакомимся…

Ты выливаешь остатки самогона в рот и опускаешься на табурет.

— Я с работы, — отвечает гость.

— Мишку ты уже знаешь, это Гриша, Саня, Руслан…

Он никому не подает руки, только слегка кивает головой.

— Виталик, Немец…

— Почему Немец? — спрашивает Павел и смотрит не на тебя, а на именинника, будто они разговаривают о неодушевленном предмете.

— Фамилия у него такая. Так и зовем, он не возражает.

— Гы, гы-гы, — хихикает гость и с любопытством переводит на тебя взгляд.

— Ну да, — говоришь с нажимом. — Помню, в детском садике меня дразнили по этому поводу. Ты, я смотрю, застрял в том возрасте?

— Ну уж прости, — отвечает Павел с чистым сарказмом. — Мы ведь только познакомились, я же не знал, что ты такой нежный!

«А парень реально лезет на рожон, — думаешь ты. — Костюмчик, работа, в кармане кожаный бумажник со стопочкой хрустящих купюр, крутой папа и все такое. Пижон хренов! Какого черта он делает в нашей компании? И главное как он это делает! Прям, барин явился, боится руки вымарать!»

Ты переводишь взгляд на Руслана, тот многозначительно поднимает брови.

Димон ставит перед гостем единственную рюмку, и наливает туда самогон. Павел берет ее двумя пальцами, подымает на уровень глаз, рассматривает секунду, потом оглядывается на именинника и, бросив небрежно: «твое здоровье, Димыч», неторопливо вливает в горло. Чокаться он ни с кем не собирается. Все наблюдают за этим так, словно никогда не видели людей в момент опрокидывания рюмки.

Ну вот, так и есть: за столом мелькают фразы «начальник отдела рекламы АТМ-новости…», «отец — директор трех телеканалов…», «двухлетний BMW, ну, разумеется, куда лучше япошек…», «Испания… без сомнения, отдых в Испании сравнить ни с чем нельзя…»

Зловонный дух несправедливости поднимается над столом и становится атмосферой комнаты. Тебя так и подмывает окунуть эту богемную рожу в миску с квашеной капустой.

— Руслан, — говоришь ты так громко, что перекрываешь весь застольный гомон. — Ты помнишь, как мы с тобой сетку в АТН тянули?

— Само собой.

— Так вот там такая история вышла интересная. Я запарился дырку сквозь перекрытие бить, решил перевести дыхание и вышел в коридор покурить. А там два ведущих новостей стояли, курили. И прикинь, что я услышал! Один у другого спрашивает: «Ты слышал, Ельцин договор подписал, или нет?», а второй отвечает: «Не знаю, честно». Первый секунду размышляет, потом говорит: «Ладно… скажу, что подписал».

Ты переводишь взгляд на начальника отделы рекламы АТМ-новости и говоришь:

— Что же вы, бля, народ так откровенно наебываете?

И вот что отвечает эта напыщенная сволочь:

— Обмануть можно только тех, кто хочет, чтобы их обманули.

Он снова поднимает заботливо наполненную рюмку и широко тебе улыбается. В нем нет и тени скованности, он ведет себя словно Гулливер среди лилипутов. Он держит рюмку на уровне глаз, и ты видишь, что у него холенные пальцы и, черт возьми, идеальный маникюр!

— То есть целый народ! — орешь ты.

— Если народ хочет быть в неведении, то там ему и место!

И тебя еще кто-то обвиняет в цинизме!

— Когда-то этот народ устроил революцию, так что поосторожнее!

Он заходится тоненьким издевательским смехом, даже не смехом — хихиканьем.

— Ну да, манифест ты можешь написать, в этом сомнений нет. Слушай, а я ведь видел тебя совсем недавно по ящику… Было какое-то тупое шоу. Меня всегда интересовало, реальные люди там выступают, или нанятые актеры.

— А меня всегда интересовало, какие идиоты смотрят эти передачи.

— Потому я тебя и не узнал, — не обращая внимания на твои слова, продолжает Павел, — теперь я вижу, что ты шут по жизни. Ты там так серьезно распространялся про эгоизм, альтруизм… Слушай, если ты такой умный, почему не богатый? — так говорят американцы. И, как по мне, довольно правильный подход.

— Потому что мое богатство выражается не деньгами.

— И чем же? Количеством трахнутых дешевых телок? — он опять издевательски хихикает.

— Мерой ненависти к пижонам, которые считают, что им все дозволено!

— Слова чистого неудачника!

— А кем бы ты был, если бы твой папочка не закинул за твою жизнь деньжат, чтобы сыночек не задумывался о хлебе насущном?

— А может быть, дело в том, что ты сам не в состоянии заработать этих самых деньжат, потому что ты абсолютный нуль, и совершенно ничего собой не представляешь?

Это уже не лезет ни в какие рамки!

— Наговорили выше уровня. Может, продолжим в коридоре?

— Да запросто, — невозмутимо отвечает Павел.

«Сейчас я тебе костюмчик-то подпорчу», — думаешь ты, выбираясь из-за стола.

Ты уже не слабо выпил, и на ногах стоишь не очень твердо, но думать пытаешься трезво:

«Нечего затягивать. С разворота раз врежу и будет. Все равно меня в таком состоянии на больше не хватит. Только надо со всей силы…»

Ты идешь по коридору и пытаешься определить на слух расстояние до противника, и когда решаешь, что вот он подходящий момент, резко разворачиваешься и бьешь с правой. Кулак рассекает воздух, лицо врага только мелькнуло и исчезло, и в следующий момент получаешь удар в корпус. Дыхание враз сбивается, ты плотно сжимаешь зубы, а следом тяжелый хук выбивает из твоей головы сознание. Ты падаешь и видишь, как медленно приближается, растворяясь по дороге, сетка грязной керамической плитки.

В реальность возвращаешься на своей кровати. Руслан шлепает тебя по здоровой щеке.

«А парень-то профи…» — это первое, что приходит в голову.

— Живой? — спрашивает товарищ. — Ну вы и шустрые, мы даже выйти не успели. Слушай, а Паша этот, он же боксер…

— Да и насрать. Хоть Брюс Ли.

Ты подымаешься, отмечая, что голова похожа на пустую цистерну, по которой бахнули молотом, прихватываешь табурет и, шатаясь, выходишь в коридор.

— Немец, ты чего?! — беспокоится Руслан.

— Где этот пидар?! — орешь ты на весь коридор.

— Да ушел он пару минут назад, — говорит Руслан за твоей спиной.

Ты не веришь. Ты идешь к Димону в комнату.

— Где, бля, этот боксер?! — орешь ты, переступив порог.

— Немец, успокойся, — говорит Дима. — Ты и так мне подосрал мероприятие.

На шкафу висит зеркало. Ты переводишь на него взгляд и видишь, что физиономия начала опухать, в уголке губ засохла бурая дорожка, глаза мутные и неузнаваемые, правая рука все еще держит за ножку табурет. Язык плохо шевелится, словно он занимает всю ротовую полость, и все, что он чувствует — это кисловатый привкус меди.

Смысл сказанного Димкой доходит до твоего сознания, и вдруг с кристальной четкостью ты видишь картину: многоуважаемый Павел возвращается в комнату, на его лице смесь брезгливости и пренебрежения, он окидывает взглядом присутствующих, словно смотрит на кучу мусора, бросает Димону что-нибудь нравоучительное, например: «Тебе надо лучше выбирать знакомых, Димыч», и уходит, не удосужившись закрыть за собой дверь.

Ты отворачиваешься от своего отражения и окидываешь взором присутствующих. Мишаня опустил голову, он старается на тебя не смотреть. Ему стыдно за твою бестактность и ослиное упрямство. Гришаня поглядывает украдкой, его губы готовы сложиться в улыбку злорадства, но он понимает, что это опасно — улыбка так и не проявляется. Ты останавливаешь взгляд на Димке, ты думаешь, что если плюнуть ему в лицо, то физиономия именинника покроется кровавыми сгустками. Ты говоришь:

— Вот значит как! Может ты и считаешь, что перед твоим другом-пижоном стоит лебезить и прогибаться. Может именно это ты и называешь дружбой. Не знаю, и честно сказать, мне плевать. Можешь ему хоть член отсасывать, мне пофиг. Даже не догадываюсь, чего ты от него ждешь. Может, он обещал тебя устроить своим мальчиком на побегушках, а может просто платит тебе за минеты. Но только я к себе неуважения терпеть не буду никогда. И если ради этого мне придется обосрать твое день рожденья, я, не задумываясь, это сделаю столько раз, сколько будет нужно!

Накопленную за вечер злобу необходимо вылить, невозможно просто взять и заткнуться:

— И кто тут, бля, обвиняет меня в цинизме! Через пару лет этот козел полезет в депутаты, потом в мэры! И все вы, как один, за него проголосуете. Это ж типа, свой парень! Мы его знаем, он пил с нами самогон! А ему как было на вас насрать, так будет и потом. Так что пошел ты, вместе со своим дружбаном, к ебаной матери!

Димон почти готов заехать тебе по мордасам тоже, но его останавливает твой звериный взгляд и табурет в руке. Он борется с собой целых полминуты, и все это время ты пристально смотришь ему в глаза.

«Только дернись, сука, я тебе табурет на голове поломаю!» — вот что носится в твоей голове.

— Жека, — наконец говорит он уставшим голосом, — шел бы ты спать.

Ты подходишь к столу, берешь первую попавшуюся кружку, выливаешь содержимое в рот, чувствуя, как самогон растворяет запекшуюся кровь и режет по ранам, и с грохотом возвращаешь посудину на место.

— С днем рождения, — цедишь со злостью, разворачиваешься и уходишь.

— Эй, ты как? — окликает тебя Руслан. — Сам дойдешь?

Ты не отвечаешь и даже не оборачиваешься. Табурет в руке вдруг становится непонятным и бесполезным предметом, ты разжимаешь пальцы, и он падает на пол, разнося по длинному коридору долгое звонкое эхо.

От выпитого и произошедшего начинает мутить. Ты идешь в свою секцию и открываешь дверь туалета. Вместе с бродящими соками в желудке, в сознании бродят и пузырятся смрадной пеной такие же мысли. Мысли, которые необходимо сблевать:

«Все вы пешки Ее Величества. Ваше дело стоять, где поставили и не оглядываться. Тени, призраки реально существующих людей. Ну ничего, вы еще получите свое. Я напишу о каждом из вас! Я напишу не то, что бы вам хотелось услышать, не дождетесь! Я напишу так, как я сам вас вижу, и это станет единственной правдой!»

Ободранные, облупившиеся стены, плотный запах аммиака, буро-коричневый унитаз в камуфляжных разводах дерьма. Один только вид вызывает спазмы. Тебя перегибает пополам, и вонючая струя с бордовыми прожилками вырывается наружу.

«Все вы отработанный материал человечества. Немного времени — такими и будете! Проживете жизнь, чтобы превратиться в выработанный рудник государства. Брошенный, никому ненужный… Потому что вы и сейчас никто, и ничего не пытаетесь делать, чтобы стать хоть кем-то…»

Еще один рвотный позыв, и опустевший желудок конвульсивно съеживается в желании и самому выброситься наружу.

«Cave canem — берегитесь, собаки! Я напишу о вас правду! Именно так и будут знать о вашем никчемном существовании, хотите вы этого или нет! Я сотру ваши жизни и перепишу их заново. И в каждой такой истории вы будете идти, неся впереди себя свои недостатки, свое лицемерие, свою трусость… А заодно, быть может, перепишу и свою жизнь. Стану боксером, чтобы не упасть от первого хука, или фехтовальщиком, чтобы вспороть противника изящным па, или космонавтом... Да, пожалуй, космонавтом, чтобы улететь, нахрен, на Луну, в другую вселенную, или еще глубже в себя…»

Усталость и слабость наваливаются со всех сторон, ноги подкашиваются, коридор кренится и теряет очертания, как в наркотических видениях Макса Пайна. Ты кое-как добираешься до своей кровати, валишься на нее и гонишь из головы все мысли, кроме желания сна. Но, прежде чем уснуть, в сознании всплывает картина. На огромном хрустальном троне восседает стеклянная королева. Подол ее платья закрывает весь пол, и теряется за границами видимого. На ее неподвижном лице застыла легкая улыбка превосходства, а глаза — обсидиановые линзы — видят сразу весь мир. Она многорука, как Шива. У нее даже больше рук, чем у Шивы. Только сейчас она не пишет книги, — к каждому из пальцев привязаны тонкие нити. Количество этих нитей неисчислимо. Они расходятся веером к полу, к ногам Королевы, они натянуты, как струны, и каждая из них заканчивается человеком. Все человечество — многорукая, многоголовая кукла, марионетка Ее Величества.

А потом приходит забытье, мутное и холодное, как ноябрьский дождь. Это и не сон вовсе, какой-то его уродливый брат.

25

Похмелье страшит не головной болью и рвотными позывами, но мрачными думами, закаченными под давлением в черепную коробку, и загустевшими до состояния холодца. От этих мыслей не избавиться, их не слить в унитаз, как прокисший борщ — они будут гнить в сознании долго, пока не истлеют сами собой. Студень в голове становится закопченным светофильтром, через который всё, совершенно всё окружающее, искажается, принимает оттенок брутальности и обреченности. Оно становится похожим на слово «никогда». В нем появляется что-то от умирающей вселенной. От исчезнувших детских фантазий. От невозможности шагнуть в запредельное…

На дворе ранний декабрь. Мокрый снег перемешан с грязью в однородную липкую кашу.

Ты идешь по вечерней улице, заглядывая в лица прохожих. Никто не смотрит в ответ — они все в делах. На работу, с работы, домой, в семью, или пива попить с друзьями… Все они заняты, все куда-то спешат, стремятся наполнить свою жизнь движением и динамикой, потому что это дает повод уверовать, будто их жизнь не стоит на месте, но постоянно меняется. Как правило, люди довольно легко убеждают себя в этом, совершенно упуская из вида, что истинную динамику обычно подменяет рядовая суета. Любой прохожий, спешащий по своим колоссальным малозначимым делам — разве готов он остановиться и спросить себя «куда» и главное «зачем» он спешит? Иллюзии — крепчайшие цепи разума. Их не разорвать одним усилием воли.

Несчастная Валентина Сергеевна, взлелеявшая в своем воображении образ ненавистного врага, и повесившая этот ярлык тебе на шею, или Мишаня, вчитывающийся в дешевую газету, как в документ с гербовыми печатями… Стоит ли пытаться избавить их от тех заблуждений? Что у них останется, если забрать эти маленькие верования? Эти карманные религии… Что останется у любого прохожего на этой улице? Пустота. Огромное всепоглощающее ничто — ноль, zero, nihil!

Тебе двадцать шесть и ты испытываешь необъяснимый страх перед этим вопросом. Ключи мелко дрожат в твоих пальцах, наконец, замок открывается, ты вваливаешься внутрь, плотно закрываешь за собой дверь и, не включая свет, валишься на кровать. Спрятавшись под подушку, говоришь себе, что ты не такой. Что ты-то не врешь себе! Что ты никогда… И мысль спотыкается на этом наречии, потому что ни одно другое слово не содержит в себе столько предательства.


На память приходит рассказ товарища, который ехал в поезде в одном купе с пожилым мужчиной. Дорога длиною в сутки, обычная вагонная скука — разговорились. После бутылки водки пассажир поделился кратким эпизодом своей жизни.

Жил себе человек в каком-то городе. Нормально жил, работал. Жена у него была и дочь. По выходным любил на озере рыбу удить. И так дожил он до тридцати восьми лет.

— Нормальный с виду мужик, — описывал друг тебе пассажира, — спокойный и рассудительный.

В одно обычное воскресенье жаркого лета решил он сходить на рыбалку. Окликнул жену, сказал, что собирается на озеро.

— Ты чего это? — спросила жена удивленно. — У меня день рождения сегодня, гости вечером придут. Ты что, не поможешь мне?

— Она не орала и истерик не закатывала, — пояснял пассажир. — Она вообще никогда истерик не закатывала. Хорошая баба. Толковая.

Мужик спокойно согласился с женой и никуда не пошел.

— В самом деле, помочь же нужно было, — объяснял он твоему другу.

Вечером пришла родня и друзья-гости, все хорошо отужинали, попили водки, попели песен. Нормально, одним словом, отметили день рождения. А на следующее утро мужик встал ранёхонько, собрал в сумку предметы первой необходимости, и уехал из дому. Навсегда.

— С тех пор девять лет прошло, — продолжал мужик свой монолог. — Я больше не видел ни разу ни жену, ни дочь.

— Я и не знал, как на это реагировать, — рассказывал тебе друг. — Если это гон, то уж очень какой-то кривой. Чтобы просто так болтать, можно и поинтересней что-нибудь придумать. Но если это правда, то я вообще ничего не понимаю…

Ты выныриваешь из-под подушки, переворачиваешься на спину и смотришь в потолок. В комнате холодно и тебя начинает знобить. Ты вытаскиваешь из-под себя одеяло, укрываешься. Ты думаешь, а вдруг это действительно было?.. Вдруг человек осознал, что живет, окружая себя собственной ложью о благополучии, любви к жене и дочери, уважении друзей. В один момент просветления понял, что вся его жизнь, не более чем затянувшееся похмелье, с жалкой надеждой на то, что когда-нибудь это похмелье улетучится, и все чудесным образом переменится — в один момент станет лучше. Осознал, что даже не знает, что такое «лучше» — что для него лучше? И оказался настолько сильным, что попытался все изменить. Просто взял и прыгнул в неизвестность. Большой и сильный человек, шагнувший в запредельное. Выпрыгнувший за границы собственных иллюзий. Пославший Ее Величество к чертям собачим.

Тебе двадцать шесть, ты думаешь об этом и чувствуешь, как по спине вдоль позвоночника холодной и скользкой змеей ползет животный ужас.

— Да, — говоришь ты себе. — Иногда легче броситься под колеса грузовика…

Сказать: «Люблю ее…», и тянуть за уши коматозное чувство.

Думать: «Это семья…», и терпеть, давя слезы.

Кричать: «За идею!», и с горящими глазами кидаться на баррикаду.

Хрипеть: «За страну!», и с гранатой в руках ложится под танк.

Молится: «За веру!», и направлять в небоскреб пассажирский лайнер.

А настоящая трагедия… Она возникает, когда иллюзию боятся потерять целые народы. Что есть война, если не противоборство утопий? В Великой Отечественной дрались не люди, шло сражение двух колоссальных заблуждений. В открытом бою коммунизм оказался сильнее.

Иллюзия — это религия Ее Величества. Потеряешь веру, и придет ужас.


За окном уже глубокая ночь, бездонно–черная, словно пропасть, и напряженная, как музыка к фильмам Хичкока. А ты все еще смотришь в потолок, дрожишь и стучишь зубами. Ты не уверен, что этой ночью тебе удастся согреться.

26

С момента окончания войны с Валентиной Сергеевной прошло девять лет. Тебя уже давно не волнуют чужие сломанные игры. Желание правды — садистское желание. Насильственное. Добиваясь её, всегда причиняешь кому-то боль. Может быть, в этом и смысл? Помните карапуза, выдирающего перья у живого цыпленка? С самого рождения человека и начала освоения им окружающего суть правды напрямую связана с разрушением. И разве апологеты истины не заслуженно несут наказание? В порыве утвердить свою идею, сделать ее единственно верной и возможной, они ломают иллюзии сотням, тысячам, а то и миллионам людей — целым народам, чтобы при этом утвердить свою собственную. А люди, как и прежде, не любят, когда их ловят за руку. Подданные Ее Величества, они не прощают такого к себе отношения. И вот результат — распятый на кресте Иисус, призывавший к любви; крестовые походы, благословленные католическими первосвященниками; печальный конец Джордано Бруно; священная инквизиция, именем Господа сжигающая людей на кострах; революции; Третий Рейх; концентрационные лагеря для политических заключенных… Примеров масса, всего и не перечислить.

Все это так очевидно, что становится противно от собственного знания. Это озлобляет пуще прежнего, заставляет все глубже и глубже зарываться в учебники и выискивать в них новые способы борьбы с миром, полным зла и агрессии. Но вместо ожидаемого просветления, вместо желанных ответов, ты получаешь сплетенный змеиный узел тысячи мыслей своих и чужих людей. Постоянно меняясь, этот клубок все растет и сильнее запутывается. Твоя голова, она переполнена миллиардами отдельных частичек, мельчайших крупиц какого-то знания, словно то атомарные пазлы вселенского ребуса. А ты не гений, чтобы решать такие задачи. Недели, месяцы, годы путанных размышлений, и вот результат — ты уже не уверен, что твою злобу и агрессию к окружающему можно объяснить поиском Истины. Ровно, как и желанием Лжи. Ты, как и прежде, всего лишь пешка в Сицилианской защите Ее Величества. А Ложь… она играет по-черному, и ты уже влип в цугцванг. Ходить тебе некуда. Мат — всего лишь вопрос времени, и времени очень недолгого.

Черт бы все это побрал! Купить литр водки и жрать ее, пока Бине не начнет бубнить: «Фрустрация, батенька, фрустрация…» Нарваться на драку, набить кому-нибудь морду! Доказать первому встречному, что он тварь ничтожная!..

— Думаете, я злой? Нет… Просто, кто бы помог разобраться...

Никто не поможет. Никто и не может. Если человек не в состоянии понять себя, как он может понять другого? В твоем языке семь падежей, в финском семнадцать. Одно и то же слово в устах разных людей отличается по смыслу, а иногда и вовсе подразумевают противоположные значения. Философия гуманизма Конфуция писалась китайцем и для китайцев — тебе в ней нечего делать. Понятие американской свободы в корне разнится с твоим собственным представлением о ней… Да что там другие народы, когда невозможно понять соотечественника, даже близкого друга!.. Ты обречен на непонимание. Имя этому — невозможность правды, помнишь? Ты, как и прежде, по другую вселенную.

Но и это еще не все. Где гарантия, что верные ответы уже не были найдены? Что они не отсеялись случайно вместе со шлаком? Принято считать аксиомой, что Истина, как Бог, определяет сама себя, следовательно, узрев ее, сразу должно прийти понимание — да вот же она! Это она и есть! Но с чего бы вдруг? Даже если неожиданно в конце того чертового туннеля покажется свет, неужели это будет выход? Может ведь оказаться, что это дырка ствола, а ты всего лишь пуля, заряженная в патрон... Или что это колодец, а ты почти утонул… Как было бы просто последовать дорогой античных драматургов! Deus ex machina — Бог из машины, спустился, снизошел и запутанный узел непонимания распался, и вот она Истина… Но он не придет. Он никогда не приходит. Он существует для того, чтобы никогда не приходить.


В твоей голове вырисовывается картина: на бескрайней плоскости, условно расчерченной широтами и параллелями, стоят сиротливо люди. Ты смотришь на них и отдаляешься. И чем больше расстояние между вами, тем меньше заметны жесты, чувства и стремления тех людей. В конце концов, они ужимаются в едва различимые светлые точки. На твоем небосклоне их вселенные превращаются в гаснущие звезды… Все они порознь, и все одиноки.

Ты садишься за стол и пишешь очередной рассказ. Теперь не для того, чтобы кому-то чего-то доказать. Не для того, чтобы это читали, но чтобы хоть немного навести в голове порядок. Ты хочешь вылить на бумагу мысли, надеясь, что это поможет выстроить их в логическую цепь, придаст им цельность и осязаемость.

И еще ты пишешь, потому что твои герои лучше тебя. Они мудрее, смелее, отчаянней. У них интереснее жизнь. Она разнообразней и полнее. Ты пишешь о людях, которые не просто ищут, но находят. В жизни твоих героев будет все, что никогда не случалось и вряд ли случится в твоей собственной. Если сам ты не можешь шагнуть в запредельное, пусть за тебя это сделают твои герои. Проекция — так называют это психологи. Бегство — так называешь это ты…

Потом перечитываешь и видишь, что каждое написанное тобою слово — ложь.

Порванные листы летят в корзину для мусора.


Твоя голова — выставочная галерея сюрреалистических полотен. Бесконечная галерея. Стоит всего лишь закрыть глаза, и ты видишь стройные шеренги сутулых воинов в серых халатах с огромными очкастыми головами. Вооруженные микроскопами, счетчиками альфа частиц и гипсовыми моделями ДНК, они колоннами проходят мимо тебя. Ученые. Философы, психологи, мыслители. Эти хирурги чужих судеб и душ! Эти хреновы ополченцы правды!

Начало колонны теряется за горизонтом плавно вращающейся им навстречу вселенной. Там, где она начинается, будущее. Колонна идет, а справа и слева от нее появляются маленькие голые женщины с младенцами на руках. Они сидят кучками вокруг огоньков и баюкают детей. А за их спинами появляются города. Деревянные срубы, каменные стены, многоэтажные строения с острыми пиками, сверкающие небоскребы. А воины-головастики все идут дальше, оставляя завоеванное в прошлом, в истории, а маленькие голые женщины продолжают баюкать плачущих детей.

Но если ученые — это люди, которые в поисках истины абсолютно все берут под сомнение, то разве такие люди не прокляты? Разве перманентное сомнение во всем — не паранойя? Может быть нужно скользить, как говорила Марла Сингер в снах–видениях Тайлера Дердона? Быть на поверхности, ловить воздушный поток, а если нырять, то только для того, чтобы вынырнуть и жадно глотнуть встречного ветра?..

И ты остаешься тоже. Ты смотришь на уходящих вдаль воинов от науки и думаешь, что все эти потертые издания не дали тебе совершенно ничего. Ты думаешь, что как бы ты не пытался разобраться в этом хаосе, результат остался нулевым. Так уж все устроено — осилить правду вообще невозможно. И чтобы понять это, тебе потребовалось девятнадцать лет.


Голоса великих мэтров начинают сливаться в один монотонный, удаляющийся гул.

Часть III

— Никогда не задумывался, до чего непросто
выдавить из себя последнюю каплю человечности?
Пристрелить последнюю иллюзию,
как шелудивую суку!


Тибор Фишер «Философы с большой дороги»

27

Память — эта неопределенная субстанция, призванная отмерять наше существование, наше так сказать existentia, раскладывать это существование по полочкам и вешать бирки. Она может спасти от скуки и ипохондрии, когда алкоголь, наркотики, женщины etc — основные средства борьбы с той напастью, уже не работают. Память может быть другом, если прожитая жизнь похожа на восхождение к Олимпу, или напротив — врагом, если, оглядываясь на прожитое и совершенное, понимаешь, насколько сильно ты деградировал. В этом случае амнезия может оказаться благом.

Ты листаешь свою память, словно дневник, который начал вести за пару лет до школы, и в который записывал только важные на тот момент события. Их не много, важных событий всегда не много, по одной-двум записям в год. Иногда три-четыре, не больше. Твоя жизнь похожа на ленту, в которой вселенский компостер поставил отметины. У всех отпечатков свои формы и размеры, свои даты и настроения, но все они — суть проколы. Потому-то и стоит сравнивать память с лентой, на которой дырокол оставляет свои следы. Вот эта фигурная дырка — страх перед невозможностью правды тебя восьмилетнего. Следующая — чувство свободы дикого животного, вырвавшегося из клетки пионерского лагеря… Этот прокол — ужас перед родителями за общипанного цыпленка. Тот — горячие и потные пальцы, разорвавшие трехрублевую купюру. Еще один — черная издевательская рожа железного демона в потных ладонях… А вон тот — компас, исчезающий в недрах кармана Валентины Сергеевны… И так до сегодняшнего дня. До этого самого момента. Нет, эта память тебе не враг, скорее приятель, с которым можно изредка встретиться, и под кружку холодного пива вспомнить пару занимательных эпизодов из прошлого. Вспомнить, и невесело усмехнуться.

Смешно и мило перелистывать детские мечты, от которых остались выцветшие и поблекшие картинки. Маленькие визжащие самолетики, штурвалы космических кораблей в твоих напряженных пальцах, строительство СЛА, искусственный интеллект и передовые технологии вычислительной техники — вещи, которые были к тебе причастны, но так и не стали частью тебя. Остались кусочками чьей-то истории. Уже не совсем твоей. Это похоже на старый забавный фильм, который смотрел много лет назад и думал, что главный герой — это ты, а сейчас понимаешь, что тот герой был всего лишь немного похож на тебя. Потому что настоящее совершенно иное — семья, работа, квартира, по выходным бильярд и пиво с друзьями. Обычная жизнь обычного человека. Да и как оно может быть иначе? Когда не знаешь, чего и где искать, то ничего найти не удастся. Как с той Конфуцианской черной кошкой в черной комнате… А если что-то случайно и обнаружишь, то найденное окажется бесполезным хламом. Или очередной выбеленной временем мечтой. Или новой иллюзией.

Как-то товарищ сказал:

— Когда мне было шестнадцать, я мечтал о победе коммунизма во всем мире. В двадцать два я жаждал найти прекрасную принцессу и неземную любовь. Сейчас мне тридцать три и я тупо хочу денег.

Вот он — экстракт процесса трансформации желаний человека. А может быть человечества? То, чего хочется в шестнадцать, теряет смысл в двадцать два. То, о чем бредишь в двадцать пять, смешно вспоминать всего-навсего несколько лет спустя. Потому что с возрастом становится актуальна совсем иная добродетель — постоянство. А это значит: семья, по выходным пиво с друзьями, все та же работа.


Тебе тридцать два, ты сидишь в кабинете за мониторами компьютера и думаешь, что жизнь — эти три десятка лет и два года, прожитые в поисках Истины и изобличении Лжи, привели к тому же результату, что и у людей, которые ни о чем таком не задумывались. То есть не привели ни к чему. Те люди так же сидят сейчас в своих кабинетах, измотанные ожиданием конца рабочего дня, чтобы в шесть часов оторвать свои задницы от рабочего кресла и тащить их домой. Чтобы утром проснуться и вернуться опять. Для них постоянство такая же добродетель. Ты искал и не нашел, они не искали — а результат одинаков. И разве это не очередная издевка Ее Величества? Да и насколько добродетельно то постоянство?

Господи, тридцать два года! Fugit irreparabile tempus — бежит невозвратимое время. Сейчас-то ты знаешь, что такое ветер сорок метров в секунду… это когда с домов, словно игральные карты, веером снимаются крыши, гнутся высоковольтные опоры, а оборванные тросы линий электропередач хлещут по дороге, словно это не металлические тросы, а кожаные кнуты в руках сумасшедшего погонщика… рекламные щиты выворачиваются с фундаментом, анкерные болты лопаются, словно прогнившие нитки, деревья ложатся к земле и уже не разгибаются. А мороз минус сорок шесть градусов по Цельсию — это штука, которая в пять минут сожжет лицо или пальцы, если они открыты, или ноги, если ботинки недостаточно теплые. Видели вы когда-нибудь обмороженные конечности? Они черные, обугленные... Мороз и ветер — это просто стихия, жуткая сила, вселяющая страх и уважение. В них нет места романтике.

Тридцать два… Двадцать лет назад это был возраст, когда шаг в запредельное уже должен быть состоявшимся фактом. Ты смотришь вокруг и видишь обычную жизнь обычного человека. Запредельное свелось к работе, дому, семье, пиву с друзьями по выходным, снова к работе. Вечный цикл незаметного существования. Замкнутый круг доживания своих дней. Цикл неразрывный, и работа в нем главное. Потому что без нее не будет квартиры, семьи и пива с друзьями... Какой сегодня день? Вторник… Сегодня среда? Нет, четверг…

В этом отлаженном ритуале есть что-то механическое, а потому не живое, не настоящее. В этом есть что-то от наречия «навсегда», от энтропии, от умирающей звезды, от пепла сгоревших детских фантазий, от невозможности шагнуть в запредельное, от рудника, который методично истощает огромная и властная машина. Машина, имя которой — работа. Ты — карьер, а работа — экскаватор, тебя разрабатывающий. И никуда от нее, от этой машины, не деться. Потому что это средневековый дворец Ее Величества. Дом, в котором она живет постоянно. Каждый квадратный дюйм того здания пропитан ее дыханием.

Телефонная трель.

— …Что? Распоряжение 412р? А… да. Сейчас сделаю…

28

Любая крупная и серьезная компания, осознавшая свою значимость и весомость, начинает остро нуждаться в специалисте по маркетингу. Те, кто думают, что этот самый маркетинг нужен, дабы обойти конкурентов посредством рекламы или еще каких-нибудь хитроумных акций, призванных увеличить продажи услуг и товаров, сильно ошибаются. Современным компаниям специалист по маркетингу нужен, как часы Rolex пижону с Уолт-стрит — для понта. Эдакий аксессуар гламурности. Все бы ничего, если бы этот аксессуар не мешал работать. Им же, этим маркетологам, постоянно нужны какие-то дурацкие отчеты, не предусмотренные системой, а потому отнимающие кучу времени и нервных клеток.

Так ты думаешь, рассматривая густо-синие тени на веках молодой особы, которая только что уверенно вошла в ваш кабинет. Знакомьтесь — Мария Шарапова, маркетолог. В простонародии Маша Шар.

Она взирает из-под жирно-черных ресниц, натянуто улыбается и протягивает какую-то бумажку.

— Евгений, — говорит она. — Мы не выполняем план по подключению ISDN… — и замолкает в ожидании, когда ты проникнешься трагичностью той ситуации.

Тебе глубоко плевать на тот план, и она об этом догадывается, но она ведь маркетолог, ее задача впарить пару-тройку ISDN-телефонов, и вся контора просто обязана ей в этом помочь.

— Весьма печально, — наконец отвечаешь ей. Ты не торопишься принимать бумажку из ее рук.

— Если мы не выполним этот план, премию урежут всем, — продолжает она вкрадчиво, не прекращая заискивающе улыбаться.

Ты смотришь на нее спокойно, и думаешь, что девочка совсем тебя за лоха держит. В конторе всего три месяца, а уже пытается на понт взять. Даже уборщицы понимают, что в такой ситуации премии лишат только Машу Шар.

— Чем могу помочь твоему горю? — спрашиваешь равнодушно.

— Евгений, вы же сейчас за начальника отдела? — не то констатирует, не то спрашивает она.

Ты утвердительно киваешь.

— Уже все начальники отделов подключились на ISDN. Достаточно написать заявление, — она кладет бланк на стол перед тобой. — И ваш фиксированный телефон переведут на ISDN. Само подключение стоит тысячу сто рублей… — делает паузу и тут же добавляет, — зато никого не лишат премии!

Твои сотрудники, программист Семен и сисадмин Толик, поворачивают головы в сторону Маши. На их лицах недоумение.

Ты знаешь, что телефон ISDN стоит десять тысяч, она знает, что ты это знаешь. Но такой вот у нее маркетинг.

— Телефон стоит за десять штук! — веско вставляет сисадмин Толик. — А скорость шестьдесят четыре килобита — сомнительное удовольствие!

— Можно и не подключаться, — поспешно продолжает Маша. — Просто написать заявление…

— После которого с моей зарплаты вычтут тысячу сто рублей, — заканчиваешь за нее.

— Но… зато никто не потеряет премию, — жмет она свою линию, впрочем, уже не так настойчиво. — Мы же в одной компании работаем, мы же все за нее переживаем…

«Маша, Машенька, ты сама-то слышишь, какую чушь несешь?» — проносится у тебя в голове.

Программист Семен растягивает физиономию в улыбке. Сисадмин Толик бьет ладошкой по столешнице и кричит:

— Вперед в светлый коммунизм, лять!

— Во-первых, у меня нет фиксированного телефона, — говоришь ты и возвращаешь бланк, но теперь Маша не торопится его принять.

— Можно кого-нибудь из ваших сотрудников, — вот что выдает эта крашеная дура!

Программист Семен едко хихикает. Сисадмин Толик бьет ладошкой по столешнице и кричит:

— Ага! Щас!

Пару секунд ты в недоумении рассматриваешь маркетолога, потом говоришь:

— Погоди, ты хочешь, чтобы я на правах начальника отдела заставил одного из подчиненных отдать тысячу сто рублей, чтобы тебя не лишили премии?! — ты просто балдеешь от ситуации.

— Ну… почему только меня?.. всех…

Тебе надоедает этот цирк.

— Уважаемая госпожа Шарова, — очень так ровно говоришь ей. — Я не имею ни морального, ни официального права заставлять своих сотрудников платить за твою премию! Послезавтра выходит наш начальник отдела, обратись к нему, может он проникнется твоим горем. Хотя, я в этом сильно сомневаюсь.

Программист Семен одобрительно кивает. Сисадмин Толик бьет двумя руками по столешнице и кричит:

— Слава?! Да он в жизнь на такое не пойдет! Он с головой дружит!

Маша Шар в смущении. Она неуверенно принимает пустой бланк заявления.

— То есть… вы отказываетесь? — не то спрашивает, не то утверждает она.

— Да, милая подданная Ее Величества, — с улыбкой отвечаешь ей.

— Что? — не понимает она.

Программист Семен и сисадмин Толик хитро щурят глаза на Машу — благодаря нашим пивным заседаниям, они прекрасно знают о существовании Королевы. Я их просветил.

— неважно. Мы отказываемся.

Маша Шар теребит в руках бланк, и пытается убить тебя взглядом.

— Что-нибудь еще? — невозмутимо вопрошаешь ее.

Она молча разворачивается и покидает ваш кабинет.

— Пипец, — говорит программист Семен.

— Зовсім з глузду з’їхала! — заключает сисадмин Толик, но по столу больше не лупит.

— А на следующий месяц она линейных монтажников и кабельщиков–спайщиков подключать будет? — задает риторический вопрос программист Семен. — Ничего себе маркетинг!


Спустя десять минут двери кабинета открываются, заходит охранник Вадим.

— Парни, — обращается он к вам, — расскажите мне про ISDN.

Вы переглядываетесь.

— А тебе зачем? — осторожно спрашивает сисадмин Толик.

— Да Машка Шар только что мне объясняла, какая это замечательная вещь, и как она мне необходима…

В кабинете взрывается бомба хохота. Программист Семен прыскает в чашку с чаем. Сисадмин Толик бьет рукой по столешнице, но на этот раз попадает по клавиатуре, сквозь смех смотрит на монитор, тут же начинает что-то исправлять.

— Вадик, — говоришь ты, — не бери в голову. Тебе этот ISDN сто лет не нужен.

— Да это ваще ерунда редкая! — кричит сисадмин Толик. — Вадим, не ставь его себе! Все навороты, которые есть у этого телефона — ты ими все равно пользоваться не будешь! Если нужен нормальный Интернет, подключай DSL. ISDN — это чушь!

— Просветили, — говорит Вадик с улыбкой. — Ладно, я все понял. Пошел дальше службу нести.

Как только двери за охранником закрываются, сисадмин Толик довольно потирает руки.

— Вот сука, — говорит он. — Хотела парня развести. Маркетолог, блин! И где они таких только находят?..

— Да никто их и не ищет, — говорит программист Семен. — Они сами, как грибы, прямо в кабинете прорастают.

— Их и в самом деле никто не ищет, — говоришь ты. — Ложь не надо искать, она сама тебя найдет.

29

Сотрудники, коллеги, соратники по работе, комрады по трудовому фронту… Они делятся на два основных типа — те, кому нравится работать, и те, которым работа осточертела изначально. Первые активны, улыбчивы, чувствительны к трудовым неудачам, восприимчивы к возможному карьерному росту. На физиономиях последних перманентное недовольство, их раздражает необходимость отвлекаться от раскладывания пасьянса для выполнения очередного «тупого» задания. Этот тип сотрудников ленив, зачастую мстителен. Высокая исполнительность — качество не этой категории людей. А объяснение тому простое — они занимают не свое место. Как писал социолог Питер: люди, застрявшие на уровне своей некомпетентности. Ниже их не опустят, потому что до этого уровня карьеры они таки доползли, а выше не поднимут, потому как они и на этом уровне не справляются. Попробуйте в двигатель сложной машины вставить шестеренку на дюйм меньше требуемой, каков будет результат? Очевидно, что железяка работать нормально не сможет, но вопрос тут в другом: существует ли в природе место, где бы эта шестеренка подошла идеально?

Тебе тридцать два, и пытаясь ответить себе на этот вопрос, чувствуешь некоторое затруднение.


Большая и серьезная компания может позволить себе держать абсолютно ненужных сотрудников. Это может происходить в силу консерватизма, или из жалости, а то и вовсе по рассеянности руководящего состава. В конце концов, о сотруднике могут попросту забыть.

Юре под пятьдесят, он электронщик из лаборатории радиосвязи — отдела по соседству. Если у него и есть отчество, то его кроме Валентина Андреевича (о нем позже) никто не знает. Юра целыми днями сидит в курилке и прячет во внутреннем кармане затасканного пиджака банку девятой «Балтики». Он курит одну за одной и придерживает банку локтем. Когда никто не смотрит, он достает ее и отхлебывает, потом вытирает рукавом разлапистые усы (а-ля Тарас Бульба) и прячет банку назад в карман. К обеду от него всегда несет перегаром — это правило.

Тебя он не воспринимает в качестве потенциальной угрозы. В твоем присутствии он жрёт пиво без стеснения. Ты для него свой.

— Не успеваешь за ними кассы ремонтировать! — ворчит он и отхлебывает «Толстяка».

Ты молчишь. Ты даже не смотришь на него. Отвечать ему попросту неприятно.

— Только наладил! Месяца не прошло, снова все поломали! — тянет он на себя внимание и отхлебывает «Сибирскую корону».

О чем речь, он же гений от электроники! Как-то раз ты попросил его отремонтировать усилитель мощности. Старый добрый «Одиссей» первой группы сложности. Юра взял, отвинтил крышку и задвинул в дальний угол. Через три месяца ты забрал покрытый пылью усилитель, забрал крышку, и понес в платную контору, где тебе его и сделали за один вечер.

— А всё потому что нету профессионализму! — заключает Юра и сосет «Бочкарева».

Этот специалист, который бывает только в двух состояниях — пьяном и полупьяном. Причем во втором он находится недолго, с восьми утра, когда начинается работа, и до девяти, когда открываются магазинчики и ларьки поблизости. Его мутные глаза выражают полную уверенность в себе. В конце концов, он оторвет свою задницу от табурета в курилке, потребует машину, и поедет ремонтировать кассовый аппарат. Важный и шатающийся. Важный и вонючий. Если его уволить сию минуту, бюджет конторы только выиграет. Электроника конторы будет просто счастлива. Коллективу конторы будет плевать, потому что его, кроме как в курилке, нигде больше и не видно. Он — никому не нужный кусок проспиртованной плоти. Вся беда в том, что он так не думает. Вся беда в том, что он уверен в собственном профессионализме и незаменимости.

— Я знаю о кассовых аппаратах все! — заявляет эта ходячая иллюзия.

Ему не нужны даже деньги. Он согласен всего лишь на неприкосновенность своего заблуждения. Ради него он готов страдать. Потому что иллюзия — это по-прежнему религия Ее Величества. Если верить в нее достаточно сильно, она сделает тебе чудо. Она непременно сделает из тебя чудо.

О, Господи… Этот Юра и миллиарды его клонов. Ты пытаешься представить все это и видишь человечество, как однообразный липкий студень.

— Паяльником я могу сделать все, что угодно! — заявляет он и отхлебывает «Три медведя».

— Юра!.. — не выдерживаешь ты.

— Что? — с готовностью отзывается он. Юра любит бесполезную болтовню.

Ты готов засунуть этот паяльник ему в задницу, только бы он заткнулся. Но он не заткнется. Он будет на этом месте и завтра, и послезавтра, и возможно, даже на пенсию его сразу проводить не удастся. А причина тому простая — лет двадцать пять назад он работал вместе с директором нашей большой и серьезной конторы в какой-то маленькой организации. Директор был молодым инженером связи, а Юра так же паял провода и платы.

Директор тащит его за собой как неприятный, но обязательный багаж своей истории. А может, ему попросту приятно осознавать, что рядом с этим чудом иллюзии сам он чего-то в жизни добился. Из обычной шестеренки огромной машины по имени работа молодой инженер связи вырос в целый рычаг управления — директора. Карьера — очередное самовранье, но за ней можно спрятаться. Спрятаться от себя. Особенно, если прятаться больше не за чем.

Как-то вдруг пропадает желание что-то говорить. Еще секунду назад было, а теперь уже нет. Потому что Юра — вполне возможный вариант твоего будущего. Вариант, о котором страшно подумать, от которого хочется отгородиться. К которому брезгуешь прикасаться. Даже словом.

— Нет, ничего…

А Юре… Ему и карьера до лампочки. В сущности, он-то как раз на своем месте, только износился, зубья его шестеренки давно обломались, и он просто продолжает по инерции сотрясать воздух. Он выработанный рудник государства, отработанный материал человечества. Он — скучное, никому не нужное заблуждение. Как проеденное молью пальто прадедушки, истлевающее на чердаке. Если оно исчезнет, никто и не обратит внимания.


Светлане тридцать восемь лет и всю свою жизнь она работала экономистом. Это полная энергии и жизненной силы женщина. Разведена, дочери девятнадцать. Света покупает дорогие вещи и косметику, даже если это ей не по карману. Любит твое общество и на конторских пьянках старается сесть рядом с тобой, дабы была возможность пообщаться на «интеллектуальные» темы.

Ты прекрасно знаешь этот безобидный тип иллюзирующего индивида. В оглавлении амбарной книги он значится, как «Доросший до интеллигенции».

По любым маломальским вопросам Света бежит к гадалке.

— И что она тебе сказала? — спрашиваешь Светлану, после ее очередного посещения «оракула».

— Сказала, что как только начнется фаза молодой луны, все образуется.

— Я тебе тоже мог такое сказать. Она берет за свои сеансы деньги?

— Ты настроен враждебно. Нет, денег она не берет.

— Что, совсем за бесплатно лапшу на уши вешает?

— Если ей приносить подарки, она их принимает, — недовольно отвечает Светлана и тут же поспешно добавляет, — но она никогда не просит об этом.

— И что же ты ей даришь?

Света выдерживает паузу, в размышлении, стоит ли делиться с тобой столь деликатной информацией, решается, наконец:

— Последний раз я принесла ей бутылку «Hennessy».

— Ни хрена себе! Лучше бы она деньги брала, тебе бы это выходило дешевле! Слушай, Свет, ты со своими проблемами лучше ко мне обращайся. Я в фазах луны тоже разбираюсь, а коньяк могу и армянский пить.

Она улыбается и безнадежно машет рукой. В тебе она не видит спиритическое начало. В ее глазах ты в этом вопросе не компетентен. Да и как ты можешь, ты же программист!

— В субботу ставят «Пока она умирала», — говорит Света и следит за твоей реакцией.

Она всю жизнь собирается в театр. Если ты вдруг всучишь ей уже купленные билеты, она смутится и сбивчиво расскажет о важных запланированных делах-заботах. Позже будет искренне сокрушаться, что не попала на спектакль.

— Помнишь, у Достоевского… — говорит она и отпивает из бокала несколько добрячих глотков.

Если ты скажешь ей, что это вино никуда не годится, она выучит этикетку, и никогда больше покупать его не будет. О Достоевском она помнит по школе.

— Чехов — вот настоящая драматургия! — утверждает она и допивает до дна.

Все ее мировоззрение заключается в трех словах: «я интеллигентный человек». Спроси ее, что это значит, и она окатит спросившего взглядом, полным праведного негодования и презрения.

— Когда я смотрю на горизонт, мне вспоминается Рерих, — блаженно смакует слова Светлана.

Она смотрит в окно, застыв в позе романтического размышления, и жестом уставшей от поклонников актрисы подносит к сверкающим алым губам тоненькую дымящуюся палочку «Voque». Ты смотришь на горизонт и видишь заснеженные крыши двухэтажных деревянных бараков, а за ними черно-зеленную рваную полоску тайги. Ты не бог весть какой специалист в живописи, но помнишь, что Рерих писал горы.

У Светы большие и влажные глаза, можно даже сказать красивые. У нее стройный стан, на нее приятно смотреть. Но во всем ее виде есть нечто, что вызывает нежную жалость. Хочется погладить ее по голове, приласкать, словно ребенка, которому только предстоит узнать, насколько мир не такой, каким кажется.

«Ах, Светлана… я не буду рассказывать тебе, как нужно пить вино, и что писал Рерих. Я не буду объяснять тебе, почему я не люблю Достоевского. Я не буду говорить тебе правду, то есть я буду к тебе добр. Потому что доброта — это терпимость к чужой лжи, самообману и иллюзиям. А я не так уж и уверен, что со своими иллюзиями расстался полностью».


Валентин Андреевич — классический представитель современного делового человека. Тридцатипятилетний заместитель директора по техническим вопросам. Строгий костюм, всегда белоснежная рубашка, полосатый галстук, сияющие туфли. На любую производственную ситуацию заготовлена подходящая фраза: «Я не владею информацией», «Подготовьте проект документа», «Это ваша прямая обязанность», «Вы должны были сделать это вчера», «Предоставьте мне отчет о проделанной работе», и еще несколько, не столь частых в употреблении. У Валентина Андреевича колкий взгляд с претензией на проницательность и поджатые губы — инструмент сознательного подавления улыбки даже на безобидную шутку. Ну что вы! Чувство юмора на работе — вещь крайне неприличная. Валентин Андреевич держит дистанцию, словно недавно сдавший на права пенсионер за рулем «шестерки», на которую копил всю жизнь. Абсолютно ко всем сотрудникам обращается по имени-отчеству — панибратство недопустимо ни в каком виде! Даже отдел кадров иногда ему звонит, чтобы уточнить отчество, или фамилию сотрудника — это получается быстрее, чем открыть окно программы «Парус. Отдел кадров» и набить часть фамилии в строке поиска.

Валентин Андреевич никогда не уходит домой в положенные шесть часов, слишком много неотложных дел требуют его непосредственного участия. На планерках и совещаниях старательно все записывает в толстый ежедневник — не приведи господь что-нибудь забыть! К вечеру может быть раздражителен, и даже способен разозлиться. Перманентное внутреннее напряжение рано или поздно доведет до точки кипения любого. Хотя в проявлении той злости Валентин Андреевич забавен — глазки сверкают, лицо скорее обиженное, чем злое, голос срывается на высокие ноты. Говоря откровенно, злиться он не умеет. Впрочем, как и руководить.

Валентин Андреевич так усердно пытается быть не собой, что это вызывает улыбку. Даже его обходы кабинетов с целью выявления чаепития в неположенное время — все это настолько фальшиво, что хочется запустить в его гладко выбритое личико пончик с повидлом. Чтобы не перебивал аппетит. Всё в нем натянуто, всё притянуто за уши, всё не настоящее, какое-то не взрослое. Ему так отчаянно хочется соответствовать образу руководителя, который он, видимо, годами конструировал в своей голове, что, став теперь тем самым руководителем, шарахается от собственного естества. Потому что оно, это естество, надуманному образу совсем не соответствует. И все ради чего? Да чтобы из рычажка управления стать кнопкой контроля, чтобы сделать следующий шаг на тернистом пути карьерного роста.

Вот он открывает дверь кабинета, замирает и созерцает тебя, почти сползшего под стол. Это ты так сидишь в кресле — клавиатура на пузе, глаза уперты сразу в два монитора, а на тех мониторах разноцветные строчки кода. Два монитора — это хорошо, потому что они стоят немного под углом, и второй закрывает первый, если смотреть от дверей. Так что если кто-то неожиданно открывает дверь, в запасе есть пара секунд, чтобы свернуть «аську», почтовый клиент, несколько сайтов и Word с этим текстом, и открыть редактор Visual Basic.

— Евгений Александрович, как продвигается система анализа реестра платежей? — деловито вопрошает начальство.

Так и подмывает сказать: «Я не владею информацией!»

— Нормально, Валентин Андреевич, — отвечаешь ему, продолжая в комментариях между строк кода сосредоточенно набивать в обе руки всякую чушь. — Если не будут особенно отвлекать, то к завтрашнему вечеру закончу. Формат файлов поменяли в последний момент, пришлось треть кода переписывать. А его ведь еще и отладить надо… — для пущей важности ты многозначительно поднимаешь брови.

— То есть в сроки мы укладываемся?

— Разумеется.

— Хорошо. Завтра предоставьте мне отчет о проделанной работе. Я должен владеть информацией.

«Начинается!..» — думаешь с досадой. Ты всегда «любил» бесполезную писанину.

— Ладно…

Валентин Андреевич покидает кабинет, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он удостоверился, что работа идет, и сотрудник всецело в рабочем процессе задействован. Больше ему ничего и не нужно. А ты вытираешь бесполезный набор символов из комментариев кода, сворачиваешь окно редактора Visual Basic и открываешь Word.

Всегда опасно, когда начальство думает, что твоя работа легко выполнима. Потому что в этом случае твоей работы будет становиться больше, а свободного времени меньше. Так что не стоит давать начальству повод для подобных умозаключений. Ну что с того, что программа, которой интересовался Валентин Андреевич, была закончена и отлажена еще вчера?

В этом свете высокий профессионализм инженера АСУ также не является благом, — когда все системы работают без сбоев достаточно долго, у начальства может появиться подозрение, что системы жизнеспособны сами по себе, и твое участие в их работе — дело сомнительное. Так что далеко не все аварии надо предупреждать, иногда полезно напомнить рычагам управления и кнопкам контроля, что ты не зря получаешь зарплату.

— Валентин Андреевич, у нас авария! Кассы стали, тарификация не идет, биллинг упал!

— Что?! Что случилось?!

— Выясняем, — заверяешь начальство, спокойно перегружая «железо» тарификатора в полной уверенности, что после этого, все заработает нормально.

— Держите меня в курсе. Я должен владеть информацией.

— Само собой!

Через пять минут докладываешь о выявленных и устраненных проблемах. Ты почти герой — спас систему от полного уничтожения, а заодно не дал опуститься своему профессиональному статусу.


Если ты и шестеренка в этом механизме, то выбирать направление и время вращения предпочитаешь сам. А остальные… пусть они думают, что ты такой же, как все. Немного ленивый, не особенно исполнительный. Пусть думают, что хотят. Они все равно по другую сторону.

30

Ты неторопливо идешь по лужам своей тридцать третьей весны. На редкость мерзко и слякотно. Небо затянуто серой мутью, время от времени пускается холодный ленивый дождь. В проемах между домами пешеходов караулит озлобленный ветер. Он выпрыгивает из-за углов, словно злой разбойник, срывает кепки и бейсболки, вырывает из рук зонты, норовит забраться под куртку и проверить карманы.

Туфли промокли, ноги стынут в мокрых носках, в голове вяло шевелится промозглая мысль, что в это время вполне возможно столкнуться на лестничной площадке с соседом, и столкновения этого лучше избежать. Ты останавливаешься в размышлении, где бы скоротать полчаса или час, ничего умного не придумываешь, обреченно вздыхаешь и плетешься домой.

Ты размышляешь о том, что вся проблема человеческих взаимоотношений не в эгоизме, а в непонимании своего эгоизма. Каждая фраза «ты не прав» на самом деле подразумевает другое: «мой эгоизм сильнее, следовательно, и правда моя значительнее». Дело не в количестве знаний, или жизненного опыта, дело в том, что это знание или жизненный опыт дают право быть выше. Дают право считать, что ты выше. А если интеллекта и опыта не хватает, а то и попросту наблюдается их полное отсутствие, то сойдет и грубая физическая сила. Кто откажется от желания возвысится над ближним своим? Жизнь есть борьба за власть — эту формулу никто не отменял.

Неоправданная агрессия, скупость и наглость, если все это сложить, а потом умножить на силу медведя и интеллект бурундука, получится Анатолий — сосед по квартире.

Толян стал коммерсантом еще в армии. Будучи водителем тягача на калининградском аэродроме ВМС, он продавал за пределы части все, что мог до той ограды дотащить. Через год службы у него уже были постоянные клиенты на бензин и солярку. Как-то заезжий поляк, такой же бизнесмен, как и Толик, заикнулся о реальной стоимости кортика — обязательного атрибута офицера военно-морского флота. Анатолий обдумывал операцию два месяца, потом таки решился. Кортик он спер, но шухер поднялся невероятный, потому как пропажа кортика похлеще утери автомата будет. Загреметь в штрафбат Анатолию не очень хотелось, поэтому кортик он закопал за аэродромом и больше о нем не вспоминал. Этот атрибут чести военно-морского офицера и по сей день где-то в сырой земле ждет своих археологов.

Неудача с кортиком не очень расстроила Толика, и через полгода он с подельщиком вскрыл какой-то склад и основательно перебрал зимний гардероб летчиков. Он спер и переправил в Польшу тридцать летных курток. Таким вот образом он и заработал свой «первый миллион».

Жить без неприятностей Анатолий не умеет. Наверное, и не догадывается, что такое возможно. Если он приходит в кабак, там обязательно будет драка.

— Та, бля, если бы не эти «афганцы», это самое! — говорит он и сверкает глазами.

Толян никогда ни в чем не виноват. Что бы ни случилось, это случается из-за кого-то.

— Я тебе сейчас докажу, что теща моя глупая, это самое, и злая. — Он начинает загибать пальцы. — Первое: это самое, не любит ни кошку, ни собаку, это самое. Второе: любимые передачи — это «Поле чудес» и «Любовь с первого взгляда», это самое…

Сам Толик смотрит вообще все подряд. Сидит перед ящиком с утра до вечера и со скоростью двадцать четыре кадра в секунду поглощает видеоряд из рекламы, ток-шоу, криминальных хроник, новостей и художественных сериалов. Смотрит так, словно это одна передача. В сущности, смотреть телевизор — это его основное занятие, потому как числится Толик предпринимателем, то есть, нигде не работает, и свободного времени у него всегда в избытке.

— Если бы теща у меня была бы нормальная, может, и я тянулся бы, это самое… — в задумчивости произносит Толик.

Ты смотришь на него оторопело.

— При чём тут теща?

— Да как причем?! Тесть бухает с утра до вечера, это самое. Теща дура и злюка, это самое! Какой я, по-твоему, должен быть?!

Вот так вот. Толику не создали среду, которая бы сделала из него человека. Кто-то должен был эту среду воспроизвести: государство, школа, армия, родители, жена, теща… Или может быть сосед по лестничной площадке, то есть ты? Но этот персонаж, слава богу, остается неозвученным. Короче, Толян ни при чём, виновны те, кто не сделал из него человека.

Свою жену Толик просто отобрал. Девчонка была замужем, он закрутил с ней романчик, а потом принялся безжалостно изничтожать мужа. Он бил его везде, где встречал. Без предупреждений и разговоров. Увидит за полквартала, срывается с места и бегом в драку. Несчастный мужичок, в конце концов, исчез из города.

Говорить Толику правду смертельно опасно. Он столько всего натворил в жизни, что не способен самостоятельно тащить собственные грехи, потому отгородился от них полностью. Изолировался, так сказать. И любой намек на причастность Толика к его же деяниям, будет автоматически вызывать агрессию. Это рефлекс самосохранения. Его иллюзия по-детски прямолинейна, над ней даже не приходиться задумываться. От Толика просто воняет его иллюзией. Додуматься до чего-нибудь серьезного Анатолию не позволяет врождённая интеллектуальная ограниченность, но это ему и не требуется, его вполне устраивает мысль, что вселенная гонится за ним по пятам и постоянно зловредно вмешивается в его жизнь.

— …это самое, злой рок меня преследует, — многозначительно декламирует Толик где-то услышанную фразу.

— Господь Бог во всем виноват, это самое… — хочется добавить за него.


Тебе тридцать три, и ты думаешь, что в декларации прав человека не хватает главного тезиса: каждый человек имеет первостепенное право на иллюзию и посягательство на это право является тягчайшим преступлением перед человечеством.

— Сосед, здорова! — сурово говорит Толик, выглядывая из-за двери своей квартиры. — Слушай, Жека, зайди на минуту. Я тут с компом запутался, это самое…

«Проскочить не удалось», — думаешь ты обреченно и плетешься распутывать Толиковы проблемы, зная, что распутать их невозможно.

31

Писать — странное занятие. Если кто-то спросит, зачем ты это делаешь, поиск ответа вызовет затруднение. В самом деле: зачем? В двадцать три писал, чтобы доказать всему миру собственную значимость. В двадцать семь, чтобы навести в голове порядок, причесать мысли и прожить за героев жизни, которых у тебя не было и никогда не будет. Но сейчас… Сейчас те причины потеряли свою актуальность. Они поблекли, обветшали от времени, а желание писать осталось, утвердилось и уже никуда не денется. Теперь в этом есть что-то от физиологической потребности, какой-то внутренней необходимости.

Тебе тридцать три, и ты понимаешь, что литература для тебя — это, вполне возможно, путь становления собственного эгоцентризма. Да, возможно так оно и есть, но разве это кого-то волнует? Ведь этот способ самоутверждения, наверное, самый дипломатичный и толерантный, самый безобидный и щадящий. Он оставляет свободу читателю: не нравится — не читай, не согласен — не читай, не приемлешь — выброси книгу, или напиши свою. Если, конечно, получится… Потому что, не смотря на всю профанацию искусства вообще и литературы в частности (которая усиленно культивируется в последнее время в России), ты все равно считаешь литературу чем-то возвышенным, эдаким сложным и хрупким инструментом, пользоваться которым может только профессионал высокого уровня и не дюжинного мастерства. Слово — оно может сверкать отточенной бритвой, а может парить лебединым пером. Оно может вырасти в Вавилонскую башню, а может превратиться в цунами и сносить города на своем пути. Оно может избавиться от первоначального смысла и существовать само по себе, оставив в глубоком прошлом народы, цивилизации, блестящие умы, его породившие. Слово способно убить, и может зажечь звезду. Может мерцать в сознании миражом, или стать абсолютом математической точности. И, пожалуй, самое важное: слово способно посеять в человеческом сердце любовь. А любовь… Наверное, из всех возможных вариантов это единственное, что может претендовать на Истину… И разве такой инструмент можно всучить в руки первому встречному?

Зачем же ты пишешь? Да потому что не писать невозможно. За долгие годы поисков слово незаметно стало частью тебя. Превратилось в мироощущение, словно глаголы «жить» и «писать» побратались, стали синонимами. Слово — оно сделало из тебя писателя.


Бокал холодного пива — хорошее начало вечера пятницы. И хорошее завершение трудовой недели. Особенно, если это пиво «Stella Artois», налитое медленной струей из фирменного кранчика, а не из алюминиевой банки. Есть несколько заведений, где можно порадовать себя тем напитком, но, как правило, выбор всегда сводится к одному-двум, в противном случае ты будешь вынужден весь вечер слушать заунывные восточные мотивы, или сорок минут ждать официанта.

Хотя, оставшаяся пара баров тоже не являются идеалом сервиса и примером height style music. Приходится довольствоваться тем, что эта музыка, по крайней мере, не раздражает. А официанты хоть и приходят вовремя, но все норовят всучить тебе совсем не то пиво, которое ты заказывал, а иногда и не ту водку. Очевидно, они с барменами на пару считают аксиомой, что человек на вкус различить алкогольные напитки не в состоянии. Особенно, если тот человек пьет уже не первую порцию. Ну ничего, пару скандалов по этому поводу заставили персонал заучить ваши лица и больше подобные эксперименты не устраивать.

Трель мобильного.

— Ну ты где?

— Иду в «Мегу».

— Буду там мин через двадцать. Сейчас дела доделаю и подъеду.

— Давай.

Снова звонок.

— Здорова. Какие планы?

— Все те же. Я уже турникет «Меги» прошел.

— Понял. Сейчас подтянусь.

Уже в помещении снова звонок.

— Жека, я тебя хотел на пиво вытащить. Ты на работе?

— Саша, я уже вытащился. Сижу и жду вас.

— Понял! Сейчас нарисуюсь. Ты в Меге?

— Ага.

В ожидании друзей подкуриваешь сигарету и зовешь официанта.

— Девушка, четыре бокала Стеллы, — смотришь на нее внимательно, — сейчас мои друзья подойдут, а они очень хотят пить.

Официантка понимающе кивает и чуть заметно улыбается, вроде как ей не нужно объяснять тягу мужиков к бокалу холодного пива в конце трудовой недели.

— Только, девушка, именно Стеллу, — ты смотришь на нее пристально, и вкладываешь в слова некоторую тяжесть.

У нее едва заметно дергается веко, она коротко кивает и спешно удаляется.

Ты смотришь ей в след и думаешь, что в России ничего никогда не изменится. Вчера эти бармены и официантки торговали двадцатирублевым пивом, чипсами и водкой ценой в полтинник, и так же пытались надуть покупателя на пару монет. А сейчас они в фирменных блузках и юбочках, с бейджиками на груди, с приклеенными американскими улыбками уверенно перемещаются среди стеклянных столиков на никелированных ножках и выглядят среди этого лоска из стекла, металла и мозаики разноцветных бутылок уместно, словно жили всю жизнь, чтобы в один прекрасный момент стать официантами, или барменами именно в этом баре. И все это благообразно, и смотреть на это приятно, если бы при этом вместе с белоснежными фирменными блузками, эти милые девушки надели бы новую сущность. Но, увы, этот атрибут в комплект униформы не входит. Мелочность, меркантильность, мещанство — основные пороки русского человека. Три «М» русской души. Как три кита, на которых держится все остальное. Мы можем часами говорить о духовности, а потом по-детски радоваться паре червонцев, на которые удалось облапошить ближнего своего… Те же милые барышни в белоснежных блузках, призванных подчеркнуть их чистоту и невинность — nitor splendens Pario marmore purius — белизна, сверкающая чище Паросского мрамора, с трепещущими ресницами над ангельским взором, с бейджиками на аппетитной груди: Маши, Ксюши, Наташи… их рейтинг вырос, следовательно, и воровать можно больше. Если в грязном ларьке на рынке она за день могла умыкнуть полтинник, то сейчас за смену всю пятисотку — колоссальные, черт возьми, деньги! Ох, воровала Русь, ворует, и воровать готова и дальше. И никакими институтами бизнеса эти три «М» из русской души не выковырять. Потому что русский официант чувствует превосходство над клиентом, если по этому клиенту не видно, что он первосортный барин. И неважно, что тот посетитель заказывает пиво по двести рублей и филе семги, если в его взгляде нет царственности, а в повадках шика, он для обслуживающего персонала суть объект наживы.

Девушка снимает с подноса четыре бокала и расставляет их на столе.

— Спасибо.

Она удаляется.

Эдик плюхается на стул напротив, жмет тебе руку, говорит:

— Ты чего на пиво уставился, как на чашу с ядом?

— Да вот вспомнил чего-то, как нас с тобой тут пивом траванули.

— А-а… — он берет бокал, осторожно отхлебывает, говорит, — не, нормально…

Потом припадает к бокалу губами, делает несколько жадных глотков.

— О-о-ой, — тянет он, возвращая бокал на стол и доставая из кармана сигареты. — День сегодня сумасшедший, дыхание перевести некогда было.

У Эдика все дни сумасшедшие. Да и вообще — это его стиль жизни. Если его существование становится размеренным, определенным и лишенным стрессов, с Эдиком может случиться срыв (в такие моменты под руку ему лучше не попадаться), его внутренняя энергия не находит выхода и начинает поедать своего хозяина изнутри. Наверное, его язва желудка — следствие именно этого явления. Короче, Эдик — это человек, который может существовать только в пограничной зоне, там, где постоянно случаются конфликты, перестрелки, а то и откровенные военизированные стычки с пулеметами, гранатометами и танками. Вот и сейчас, он с облегчением затягивается сигаретой, откидывается на спинку кресла, и сквозь усталость в его глазах явно проступает удовлетворение.

— А что, парни где? — спрашивает он.

Ты показываешь сигаретой на вход. Там стоит Саша и высматривает вас среди посетителей. Эдик смеется и машет Сашке рукой, тот замечает, направляется в вашу сторону.

Эдик работает начальником базы производственного обеспечения газоперерабатывающего завода. Для тех, кто Эдуарда не знает близко, может показаться, что у него очень странная траектория карьерного роста. Дело в том, что до того, как стать начальником той базы, он семнадцать лет крутил баранку директорской «Волги». И все эти семнадцать лет, как теперь убедились даже самые ярые завистники и злопыхатели, Эдик занимался совершенно не своим делом, потому что в должности начальника БПО он очень быстро всем доказал, что к этой работе подходит идеально. И если завтра карьерная лестница поднимет его еще выше, никого это уже не удивит. До своего уровня некомпетентности, как говорил социолог Питер, Эдуарду еще далеко.

Эдик почти ничего не читает, работа съедает практически все его время. На музыку ему и вовсе плевать — в машине он слушает радио.

— Вчера прикол был, — рассказывает Эдик. — Вечер уже часов десять, звонок в дверь. Открываю, стоит какой-то придурок. Говорит мне: «Ты сейчас начальник базы?». Говорю: «Возможно. Какие вопросы?». Он: «Поговорить надо». Я ему: «А надо ли?» А он: «Надо, надо…» и ломится в дверь. Я ему: «Але! Стоять!», за грудки схватил да выкинул на площадку. Он извиняться давай, да рассказывать, что они с Сухоруковым дела делали. Хотел, чтобы я с ним дальше газоконденсат налево сливал. Послал его… Короче, мне подельники Сухорукова еще долго мозг компостировать будут, я чувствую…

Сухоруков бывший начальник базы. Товарищ проворовался до точки, и легко простив своим кредиторам, исчез из города в неизвестном направлении.

Саша плюхается за стол, здоровается и отхлебывает пиво.

Санек частный предприниматель. Занимается поставкой оргтехники, компьютеров, а может и еще чего-то. Полную картину бизнеса Александра не знает никто. Трудовой путь Саньки сходен с трудовыми тропинками подобных коммерсантов. В начале девяностых, когда рабочий люд понятия не имел, зачем предприятия выпускают акции и что с этими бумажками нужно делать, он с товарищами пачками скупали все эти бесполезные для народа документы и везли в Москву, где и сбывали по реальной цене. Тусовался на бирже, имел неприятности с правоохранительными органами из-за валютных операций, тогда еще противозаконных. Помогал сестре открыть пивной бар. Etc.

Санек читает то, что ты ему всучишь — тут он всецело полагается на твой вкус.

— Ну как тебе «Американская дырка?» — спрашиваешь его.

— Слушай, отлично!

— Я знал, что тебе понравится.

Слушает Санька блюз, джаз и растаман–регги. И надо признать, это вполне хороший выбор.

— Башкирин-то где? — спрашивает Эдик.

— Ты же его знаешь, — говорит Саня и смеется. — Пока не помоется, не побреется и не погладит шнурки, в свет не выходит.

— Погладил уже, — говоришь парням и киваешь на вход.

Рамиль уверенно идет между столиков, в его походке целеустремленность, словно в конце путешествия ждет его не бокал холодного пива, а как минимум деловой разговор, сулящий несметный заработок.

— Але! — кричит ему Эдик. — Лицо проще сделай, а то пиво прокиснет!

Рамиль худой, как карандаш. От башкирских корней у него остались едва заметные восточные черты лица, в остальном же он обрусел полностью и окончательно. Читает только фентези, так что литературные вкусы у вас с ним начинаются и заканчиваются на «Дюне» Фрэнка Херберта. Слушает все что угодно (но в основном всевозможные электронные импровизации), кроме тяжелого харда, и, следовательно, пристрастия в музыке у вас с ним так же не пересекаются. Рамиль начальник партии геофизиков и, насколько известно, работал там всегда. То есть с момента окончания ВУЗ’а.

— Завозмущались, завозмущались, — сквозь улыбку бросает он и плюхается на последнее свободное место. — Ну чего, бездельники, как дела?

— Але! Кто тут бездельник!

Рамиль прикладывается к пиву, Эдик затягивается сигаретой, Санек приступает к рассказу о своих новых гениальных задумках. Саша генерирует проекты пачками, и ты всегда его внимательно слушаешь, потому что некоторые из них таки воплощаются в жизнь и приносят стабильные деньги. Рамиль тоже сочиняет способы дополнительного заработка, но его проекты либо вообще не жизнеспособны, либо сулят копейки, не соизмеримые временным затратам. Либо не требует вашего участия.

Ты смотришь на всех по очереди и думаешь, что все вы настолько разные, что объединить вас могло только чудо. Десять лет назад ты сидел с друзьями в дешевом баре где-нибудь на Клочковской, тянул разливное «Слобожанское» и думал, что рядом сидящие (многие из них) тебя понимают, и никогда не оставят в трудную минуту. Потому что трудных минут в то время хватало, каждая третья была не простая, и друзья твои не раз доказывали стойкость и верность. Но институт закончился, жизнь разбросала сокурсников по стране, и сейчас нет никакого желания кого-то из них искать, или даже поддерживать связь. Это были хорошие ребята, но объединяла вас вовсе не дружба, а всего лишь совместный отрезок студенческой жизни. А потом эта жизнь закончилась, и в океане вероятных жизнеустройств каждый поплыл в свою сторону. И сам ты забрался за три тысячи километров от того бара на Клочковской, обзавелся стабильной работой, семьей, и друзьями, так не похожими на беззаботных студентов далеких девяностых. Да, эти друзья совсем не такие, они не слушают музыку, которую слушаешь ты, не читают книги, которые читаешь ты, у них другие заботы, иные проблемы. В сущности, у вас нет ничего общего. Но это именно те люди, с которыми можно молча пить пиво и не чувствовать от этого напряжение или скуку. Наверное, это и есть то банальное и затертое до дыр понятие — дружба. Люди, которые много лет с тобой рядом и никуда не денутся в будущем, даже если судьба разбросает вас по планете. Люди, которым будешь слать весточку и на северный полюс и в раскаленную Африку, и с удовольствием получать ответы. И от этого простого понимания становится спокойно и чуток радостно, и хочется за это выпить. И ты говоришь:

— А не глотнуть ли нам СГБ?

СГБ — стабильный газовый бензин, который Эдик на своей базе заливает в огромные цистерны и отправляет куда-то по железной дороге. В вашем кругу СГБ еще означает сорокаградусный алкоголь.

— Я участвую, — тут же отзывается Саша.

— Я тоже, — добавляет Рамиль.

— Не, я пас. У меня вчера чего-то язва расшевелилась, — со скорбью в голосе произносит Эдик. — Вы давайте, без меня.

— Я займусь, — вызывается Саша, зовет официанта, заказывает бутылку «Старого города» и какую-то закуску.

Эдик ездит на «десятке», у Саши «девятка» (довольно потрепанная), Рамиль владеет каким-то смешным транспортным средством, что-то вроде «Оки», которое неизменно находится в нерабочем состоянии, а ты и вовсе перемещаешься пешком или на городском транспорте. Никто из вас не покупает одежду от Dolche&Gabbana, не обувается в салонах Prada. У вас однокомнатные квартиры и вы не просаживаете деньги в казино. Ваши родители — самый обыкновенный пролетариат, люди, не разгибавшие всю жизнь спины в тяжелой войне за светлое будущее, сломленные капитализмом и старостью, поникшие и уставшие. Нефтяные магнаты и боссы бандитского мира от вас так же далеко, как Остров Слоновой Кости от Уральских гор. На таком же расстоянии от вас Большие Деньги. Мир шика, гламура и роскоши — не ваш мир, и никогда вашим не будет. И это хорошо, это чудесно, потому что Большие Деньги требуют много времени, они требуют все время, которое может у тебя быть. Они хотят всего тебя. А это значит, что шестеренка должна крутиться с утроенной скоростью, к тому же успевать обслуживать сразу несколько машин. Да, в таком случае денег будет намного больше, но где при этом будешь ты? Кем при этом будешь ты? О чем ты будешь думать, кроме как о возможности заработать больше?.. Нет, тебе твоих денег хватает. И твоим друзьям их хватает тоже. Наверное, это единственное, что вас объединяет. Вот эта самая банальность: не в деньгах счастье.

«За вас, парни…»

— Ну что, за выходные… — бокалы звенят стеклом, и вот уже по желудку растекается коньячное тепло.


Помещение практически полностью заполнено. У дальней стены заняты все четыре бильярдных стола. У пула пятеро мужиков лет под пятьдесят, с водкой, оливками и рыбой в кляре. Они не столько играют (да и не особенно умеют), сколько гогочут над собственными шутками и хлыскают алкоголь. Следующий стол (десятифутовый русский) занимает юная пара — милые и трогательные молодые люди. Девушка в голубых джинсах, идеально сидящих на бедрах, и пестрой блузке. У нее черные, как смоль волосы до плеч, на лице выражение детской беззаботности. Юноша в светлой рубашке на выпуск и в черных джинсах. Когда он смотрит на свою спутницу, в его глазах вспыхивает умиление. Игра их волнует постольку поскольку, они больше поглощены друг другом. На их столике бокал с коньяком на донышке и какой-то коктейль. У третьего стола два парня лет по тридцать. Эти играют увлеченно, с переживаниями, радуясь забитым шарам или напротив, огорчаясь и ругая дерьмовый стол и ужасные кии, если шар в лузу не попадает. На их столике два бокала пива, к которому они не прикасаются — игра их волнует куда больше прохладительных напитков. Последний стол — двенадцатифутовый русский, на нем играют серьезные мужчины. Эти ничего не пьют, приходят ради игры, со своими киями и перчатками — профессионалы, завсегдатаи.

Одна из шести дорожек боулинга пустует, на остальных пяти подвыпившие игроки отчаянно пытаются выбить страйк. Три страйка подряд сулят приз в виде бутылки «Пять озер». Играющие мужчины, все поголовно, в строгих костюмах с распущенными узлами галстуков. У женщин в одежде тоже преобладает корпоративный стиль. Сразу видно, что никто из них не заезжал домой переодеться после работы — как только окончилось рабочее время, они выпрыгнули из кресел и бросились сюда, как школьники на перемену после звонка. Все они поглощены возможностью выиграть пузырь водки, при удачном броске вскидывают руки, как боксеры-победители, или воспроизводят энергичный американский жест «Yes!», словно насаживают своего босса на осиновый кол. Их лица при этом озаряются, а коллеги энергично хлопают в ладоши. Бросок, страйк, «yes!», Nunc plaudite! — теперь аплодируйте! И так несколько часов к ряду. Все же боулинг — тупая игра.

За столиками непосредственно бара люд более разнообразен. В центре гуляет местная элита в виде боссов среднего эшелона ТНК — Тюменской нефтяной компании. Эти ребята знают себе цену. Они ведут себя шумно, как и полагается вести себя людям, которые зарабатывают в десять раз больше простонародья, выполняющего ту же работу в мелких организациях. На их столе дорогой коньяк, виски, коктейли на основе текилы (для дам), не разнообразная, но дорогая закуска — что-то вроде заливного говяжьего языка, подкопченного муксуна или Сосвинской селедочки. Короче, закуска, которая должна подаваться к водке, но никак не к коньяку, или виски. На них дорогие костюмы, сотовые телефоны, стоящие половину твоей зарплаты, и пищащие не обычной трелью, а мелодиями из фильма «Бумер» или репертуара исполнителей, произведенных Фабрикой звезд. Спутницы этих товарищей пышногруды, стройны, не всегда симпатичны лицом и уж точно не обаятельны, но всегда хорошо и дорого одеты, с броским макияжем и ухоженными прическами. Это не жены — любовницы. А иногда и просто эдакие подруги для видимости. Для видимости того, что у мужика есть любовница. Потому что в их среде необходимость иметь любовницу определяется статусом.

Эти женщины и ведут себя соответствующе. Они гогочут над плоскими шутками своих спутников, откидываясь на спинку стула и запрокидывая голову, обнажая загар на шее и плечах, приобретенный в солярии. Поднимаясь из-за стола, блестят загорелыми коленками и вышагивают в направлении уборной. Высокие шпильки не позволяют им полностью расправлять ноги. Оно и понятно — солярий — это не тренажерный зал, он не добавляет гибкости суставам.

На противоположной стороне бара приятельницы жен этих самых боссов третьего эшелона уже звонят своим подругам, дабы по горячим следам прищучить измену. Чужую измену. Потому что сами эти приятельницы тоже с любовниками — не с мужьями. А те товарищи из ТНК прекрасно все это видят, понимают, что на них только что настучали, и растягивают губы в нахальную ухмылку, потому что им глубоко плевать. Они уверены, что ни одна здравомыслящая баба не бросит мужика с такой зарплатой. В их жизни, в их мировоззрении нет места для понятия любовь, в их понимании все измеряется в долларах… Ах да! Доллар нынче не в моде, конечно же в евро… Именно так — это автоматы по производству и растрачиванию денег, с единственным идеалом в голове — Москвой. Ох уж эта Москва!.. Там Мода, Культура, Гламур, Деньги! На этого идола они готовы молиться. Возвращаясь из командировки в столицу, они хвастаются приобретенными безделушками, и сияют, словно посетили Дельфийского оракула и получили божественное откровение. Хотя, все, что они посетили на самом деле — это пару ночных клубов. Богема местячкового значения. Блестящая, успешная, с уверенной походкой, на новеньких иномарках, с лозунгом на груди «Жизнь удалась!»… Десять лет назад, когда твоих денег едва хватало на пару бутылок «Слобожанского», подобный люд был вне досягаемости твоих возможностей. Паша–боксер, Паша–начальник рекламы АТМ–новости, при галстуке и с холеными пальцами — между вами была пропасть, вы были по разные стороны, по разные цивилизации. Сейчас эти Паши ближе, со многими из них приходится пересекаться по работе, можно завести знакомства, можно пить с ними виски (правда, не так часто, как они себе это позволяют), но делать этого нет никакого желания — они так и остались по другую вселенную. Все, что у них есть, не вызывает ни малейшего интереса. Все, что они имеют, похоже на пеструю целлофановую обертку, пахнет залежалым мусором. Если раньше они были вне пределов досягаемости твоих возможностей, то сейчас они вне пределов досягаемости твоих интересов. Они безнадежно скучны.

Молодежь за соседними столиками взирает на этот разгул с завистью и уважением…

— Жека, але! Ты что делаешь? — вопрошает Эдик, глядя, как ты сосредоточено разглядываешь посетителей.

— Что я делаю?.. Пишу…

32

Храм литературы — центральная городская библиотека, обзавелся новым фасадом и свежим ремонтом помещений. От широкого входа в шесть стеклянных дверей в обе стороны расходятся ступеньки, отделанные розовой плиткой. Ступени огорожены крашенными в черное перилами.

Ты поднимаешься по лестничному пролету, толкаешь стеклянную дверь, идешь по коридору в кабинет директрисы. Саша идет следом.

Директрису зовут Валентина Андреевна. Она смотрит на вас, продолжая говорить по телефону, жестом приглашает присесть. На вид Валентине Андреевне лет сорок пять. На ней строгий тесно-синий костюм, так же подчеркнуто строго выглядит ее лицо. На тебя директриса смотрит подозрительно.

— Это Евгений, — представляет тебя Саша, когда директриса кладет трубку. Ему самому представляться не нужно — они давно знакомы по каким-то производственным делам.

Директриса не спешит сказать тебе, что ее зовут Валентина Андреевна и растянуть лицо в доброжелательной улыбке. Вместо этого она заявляет:

— Ваше… так сказать, творчество! Там же один… фольклор!

«Ух ты! Какое серьезное начало!»

— Фольклор… хм… Ну, допустим, фольклор, как вы выразились, там присутствует только в одном рассказе, — ты говоришь спокойно. В сущности, тебе по барабану, что думает Валентина Андреевна о твоем, так сказать, творчестве.

— Ну не так уж и в одном! — заявляет директриса и снимает трубку. Потом поясняет уже спокойнее, — я сама не читала, поручила Антонине Васильевне… Сейчас ее вызову…

«Как они умудрились залезть на мой сайт и сразу наткнуться на единственный рассказ, содержащий ненормативную лексику? Только если специально искали…»

Входит худенькая стройная женщина в юбке ниже колен и черной облегающей блузке. У нее длинные черные волосы и острые черты лица, на носу очки с узенькими стеклами. Весь ее вид прямо кричит: осторожно, Интеллигенция!

Антонина Васильевна садится рядом с Сашей напротив тебя. У нее в руках черная папка, она кладет ее на стол перед собой. Она не здоровается. Не делаешь этого и ты.

— Там же почти все красным подчеркнуто! — заявляет директриса, чувствуя молчаливую поддержку своего сотрудника.

«О-па! Учителя проверили мое сочинение!» — происходящее начинает тебя забавлять.

До тебя вдруг доходит, что черная папка, которую принесла Строгая Интеллигенция, содержит твои распечатанные рассказы, исполосованные красной пастой.

— Можно взглянуть? — указываешь пальцем на папку.

Антонина Васильевна толкает папку в твоем направлении. Ты открываешь ее и видишь свой рассказ «Гриша Стройный» — алые росчерки под черными строчками. Ну то, что подчеркнута ненормативная лексика, это понятно. Но вот это: «Мы обсасывали этот момент некоторое время…» — выделено слово «обсасывали». Ты сдерживаешься, чтобы не заржать в голос. Но улыбку утаить не удается, все же просачивается наружу.

Ты пролистываешь рассказ до последней страницы в надежде обнаружить в конце жирную двойку и размашистую роспись. Оценка, к сожалению, отсутствует. Далее распечатаны еще несколько рассказов, совершенно чистые от каких-либо пометок и алых росчерков. Ты вдруг понимаешь, что их уже никто не читал.

— Что ж, — говоришь спокойно. — Вы нашли у меня единственный рассказ, содержащий ненормативную лексику, и на этом остановились. Ну да неважно. Дело в том, что мы в данный момент позиционируем не рассказы, и вообще не делаем на них ударение.

— Да, — продолжает Саша. В настоящий момент он что-то вроде твоего литературного агента. — Наша цель популяризировать «Сказку», не рассказы.

— Но, если мы будем рассказать о творчестве писателя, — возражает Антонина Васильевна и переводит на Александра глаза, — мы должны будем хотя бы кратко описать и остальное…

«А это невозможно, потому что там один фольклор!» — тебе это начинает надоедать.

— Как я могу рассказывать детям или старикам о таких рассказах?! — негодует праведная Интеллигенция.

— В вашем списке, Антонина Васильевна, — начинаешь ты энергично, — между детьми и стариками не хватает нескольких пунктов. Где молодежь? Где люди среднего возраста? Я не пишу детскую литературу, не понимаю, зачем детям рассказывать о моем творчестве?

— Но целевая аудитория нашей библиотеки это как раз дети и старики…

Ты смотришь на нее, как на идиотку.

— Антонина Васильевна, вы хотите сказать, что в вашей библиотеке нет ни Лимонова, ни Генри Миллера, ни Чарльза Буковски? И никто их не читает?

Вопрос попадает в точку. Антонина Васильевна слегка тушуется, словно ей стыдно, что эти книги все же присутствуют на полках их библиотеки.

— Ну почему же… — мямлит она. — Есть. Для частного чтения пожалуйста… Все что угодно есть. И черная магия, и оккультизм…

«Господи! При чем тут оккультизм?!»

— Послушайте, — вклинивается в разговор Александр. — Мы уходим от цели нашей беседы. Понимаете, «Летопись последнего крестового похода» Евгения, это современная проза, в ней нет ненормативной лексики, и именно с ней мы хотим познакомить читателей нашего города. Это великое произведение!

Санек воодушевлен, он размахивает руками, показывая истинные размеры «великости» твоего романа.

— Саша, — говоришь с деланной скромностью, — полегче. Мне до великих еще далеко.

Директриса решает, наконец, поучаствовать в разговоре. Она говорит:

— С этим произведением мы не знакомы.

Саша тут же протягивает ей диск.

— Это электронный вариант, — поясняет он. — На сайте «Сказка» не выложена.

Валентина Андреевна принимает диск, кладет его на стол перед собой, накрывает ладонью, продолжает:

— Видите ли, обычно так, как вы хотите сделать, не делается. Антонина Васильевна вам сейчас расскажет, как все должно происходить.

Антонина Васильевна тут же открывает рот и продолжает реплику, словно они с директрисой отрепетировали сценку заранее:

— Писатели сначала печатаются в местных газетах. Они печатаются там лет шесть…

«Ни фига себе! Это называется брать измором?»

— Потом, если мы решаем, что это хорошая проза, мы печатаем их в альманахе союза писателей ХМАО.

«В альманахе, который расходится по библиотекам округа, и который никто в глаза не видит! Нет уж, спасибо!»

— Антонина Васильевна, времена меняются. Сейчас вполне возможно издать полноформатную книгу, не крапая шесть лет никому не нужные рассказы в местные газеты. Эти газеты все равно покупают только из-за телепрограммы. А потом им дорога — в сортир или на растопку. Так что меня возможность напечататься в местной газете не интересует.

Твой тон не очень-то нравится представителям союза писателей ХМАО, но тебе глубоко плевать. Ты вообще не понимаешь, зачем администрация города отправила тебя на эту идиотскую встречу. Ведь с первого же взгляда понятно — эта Интеллигенция перекисла и перебродила Достоевским, Толстым и Чеховым. При всем уважении к тем мэтрам, ты не считаешь, что литература на них и закончилась.

— Кстати, остальные рассказы совершенно не измараны красным. Что, с ними тоже что-то не так?

— Ну… у вас там есть и ваши мысли и… не ваши… — мямлит Антонина Васильевна.

— Как это понимать?

— Ну вот «Око Тьмы»… там есть мысли, которые я уже встречала раньше…

«Нет ни одной мысли, под которой греки не поставили бы свой копирайт, — вспоминаешь ты слова Тибора Фишера, и добавляешь уже от себя, — дура».

Тебе не хочется даже спорить, и так ясно, что даже «Око Тьмы» она попросту не дочитала. А если и дочитала, то ни черта не поняла. Потому что «Око Тьмы» — это не рассказ, это новелла, а в новелле главное оригинальность сюжета. Для того, чтобы написать всего-то семнадцать тысяч символов того текста, тебе пришлось изрядно перелопатить источники о тамплиерах. Сюжет «Ока» охватывает несколько столетий, ужатых в пять страниц формата А4. А эта Суровая Интеллигенция говорит о не твоих мыслях! Вот интересно, у нее самой есть собственные оригинальные запатентованные мысли?..

— В данный момент мы ведем переговоры с московским издательством о печати полноформатной книги, — Саша пытается вернуть разговор в нужное русло. — Речь идет именно о «Летописи последнего Крестового похода».

Саня нагло врет, но это так мило звучит!

— Это долгий процесс. Пока книга выйдет в тираж, может пройти полгода, а то и год. В это время мы хотели устроить презентацию книги в электронном виде — вот в чем суть наших посылов.

Директриса переводит взгляд с тебя на Александра, она в размышлении. Антонина Васильевна протягивает руку к папке и открывает последнюю страницу. Там приютились коротенькие столбики теста — стихи очевидно.

— Вот посмотрите, — обращается она к тебе. — Это пишет наш местный поэт.

Ты читаешь первые два четверостишия, потом в недоумении поднимаешь на Антонину Васильевну глаза.

— Вы знаете, я не очень большой спец в поэзии, но вот это, — указываешь в лист пальцем, — это плохие стихи. В них нет никакой ценности. Вы собираетесь печатать это в своем альманахе?

Если бы она сказала «да», ты бы встал и, непрощаясь, вышел. Ты бы расхохотался ей в лицо, и продолжал бы ржать в коридоре. Ты бы сказал, что этот их альманах полный отстой, мусоропровод, канализация, куда стекаются поседевшие пенсионеры–графоманы, и ты почтешь за честь в нем не печататься.

— Ну… нет… — Антонина Васильевна в смущении отводит глаза.

Она забавна и она боится, потому что чувствует в тебе силу, способную в одно мгновение разнести в пыль ее мировоззрение, которое Антонина Васильевна так долго и упорно взращивала всю свою интеллигентную жизнь. Потерять внутренний стержень — что может быть хуже?

— Что ж, — вставляет директриса свое веское слово, — давайте сделаем так. Сначала мы ознакомимся с вашей работой, а потом уже продолжим беседу.

— Разумеется, — ты тут же поднимаешься, обрадованный возможностью прекратить, наконец, этот цирк. — До свиданья.

Вы с Сашей молча выхолите на улицу, садитесь в машину, смотрите друг на друга и закатываетесь хохотом.

— Господи, — говорит Санька, — двадцать первый век пошел, а они все члены по полкам прячут!


Никто из того союза писателей вам больше не звонит. Так мило с их стороны не принять тебя в свое сообщество!

Ах, Антонина Васильевна! Суровый страж Большой и Чистой Литературы. Как же понятны ваши стремления. У вас собственный взгляд, у вас опыт, за плечами тонны прочитанных книг, членство в Союзе писателей ХМАО, — как же можно на все это посягать?!

Ты мог бы опустить этого апологета правильной литературы до уровня, действительно ей соответствующего. Из принципа, или из чувства справедливости. Потому что в своем стремлении Антонина Васильевна мало чем отличается от безмозглого Толика — твоего соседа по квартире. Их роднит желание возвыситься над ближним своим, у них единый внутренний двигатель: жизнь есть борьба за власть. Да, ты мог бы поставить ее на место, но делать это нет никакого желания. Потому что, ломая чужую иллюзию, всего лишь утверждаешь собственную.


Вот они все — выставочная галерея работ Ее Величества под общей темой Человеческие Иллюзии. Валентина Сергеевна, производящая над тобой акт принудительного благородства. Мишка, краснеющий над обложкой порножурнала. Дядя Коля, спрятавшийся за бутылкой мутного самогона. Юный милиционер в вагоне электрички, укравший мысль, что весь мир — Ложь, и незнающий, что с этой истиной делать. Лена из Волгоградской области, маструбирующая над фотографией кумира. Маша Шар, уповающая на то, что ее проблемы разрулят туповатые коллеги. Проспиртованный Юра — «спец» экстра класса, от которого убежали бы все электронные приборы, если бы у них были ноги. Милая безобидная Света, ввергающая свою судьбу фазам Луны. Валентин Андреевич — рычаг управления, ежесекундно утверждающий собственную значимость. Тупой как буйвол, и такой же мускулистый Толик, списавший все свои жизненные неурядицы на немилосердный Злой Рок. Антонина Васильевна — несгибаемый страж окостеневшей литературы…

Тебе тридцать четыре, и ты всех их прощаешь. Ты отпускаешь грехи своему прошлому и настоящему, чтобы будущее отпустило грехи тебе.

33

С момента самостоятельного прочтения «Волшебника изумрудного города» прошло двадцать девять лет. Уже невозможно посчитать, сколько строк пробежали твои глаза за все это время.

Оранжевые Уитморы, матово-черные Тиборы Фишеры, бледно-желтые Эллисы, абрикосовые Кортосары. Маркесы, Паланики, Крусановы, Остеры, Бенксы, Орловы, Апдайки, Фаулзы… Разве всех перечислишь?

Книжные полки и стеллажи имеют тенденцию к росту. Книги, наверное, как клетки — они плодятся делением. И хоть жена и ворчит, они так и будут размножаться, пока не вытеснят вас из квартиры. Но без них невозможно. Без них уже никак нельзя.

Книга похожа на сундучок чародея. Выглядеть она может по-разному, но внутри… там всегда таится свой собственный мир. Независимый и самодостаточный. Полный неожиданностей, страсти, боли и счастья. Полный тоски, надежды, отчаянья и радости. Там людская жизнь, там смерть. Стоит открыть обложку — эту крышку сундучка, и мир выйдет из книги и войдет в тебя, осядет в сознании, отзовется в душе.

Эти бесконечные мудрые люди, написавшие все эти книги, сказавшие все до нас миллионами разных способов, придумавшие все крылатые фразы и глубокомысленные изречения… Среди обвалов и россыпей бесполезной породы человеческой глупости и невежества, среди бурелома сомнений и трясины безнадежности они так же собирали золотые крупицы знаний, эти миниатюрные правды, банальные и избитые, но не потерявшие актуальность за десятки тысячелетий. Они так же лелеяли их, теряли и обретали снова. Каждую из тех простых истин ты по сотне раз прочитал в чужих книгах, увидел в чужих фильмах, услышал от других людей, и не замечал — и не мог заметить, пока марафон не окончился. Пока хотел шагнуть в запредельное. А потом они вдруг стали такими отчетливыми и ясными. Так может быть, ваши вселенные схожи? Может быть вселенная всего одна?

А банальность — она остается банальностью до тех пор, пока не пропустишь ее через себя, не прочувствуешь, не потрогаешь руками, не попробуешь на вкус. И тогда становится ясно, что под обветшалой от времени и выщербленной страстями поверхностью скрывается колоссальный смысл. Чистый, первозданный, не нуждающийся в словах и объяснениях, неизменившийся за сотни столетий ни на йоту. Старые истины не ржавеют — всего лишь покрываются патиной. Прошелся по ним кусочком войлока и вот они уже снова сияют.


— Папа, что это? — спрашивает тебя твой пятилетний сын, тыкая пальцем в детскую карту мира.

Карта большая, метра полтора в ширину, с разноцветными материками и картинками животных на тех материках обитающих. Сегодня ты вернулся из командировки и вручил ее сыну. И вот уже полчаса он ее тщательно изучает.

— Страус.

— Что такое страус?

— Такая очень большая птица. Она не летает, только бегает.

— А это козочка?

— Нет, сынок. Это антилопа. Но они сестры.

— Папа, смотри, у этой рыбы палка из головы!

— Да, это рыба-пила.

— Мама! — кричит сын и убегает на кухню. — Наш папа все знает!

— Конечно! — откликается жена. — Иначе бы я за него не вышла.

Сын возвращается удовлетворенный и тянет к тебе руки.

— Пап, покидай меня. Три раза!

— Три? Что, целых три раза?

— Да, — он кивает себе в подтверждение, при этом у него очень серьезное и сосредоточенное лицо. — Четыре не надо. Три.

— Ну что ж… — ты берешь сына на руки и подкидываешь к потолку.

Он визжит от удовольствия и, поставленный на пол, сопит так, словно пробежал стометровку на время.

— Мама! — снова кричит он. — Наш папа самый сильный!

Жена заходит в комнату, чмокает тебя в щеку, обнимает, повторяет с улыбкой:

— Конечно, сынок. Иначе бы я за него не вышла.

— Смотри, что я тебе еще привез, — ты протягиваешь сыну пеструю книгу «Вредных советов» Остера.

У сына распахнутые глаза, приоткрытый рот. Он берет книгу двумя руками и не может оторвать от нее восхищенный взгляд. Жена смотрит на него с нежностью, говорит:

— Он весь в тебя. Так же повернут на книгах…

— Будет писателем? — спрашиваешь жену с улыбкой.

Она все еще смотрит на сына, спрашивает его:

— Малыш, ты когда вырастешь кем станешь? Писателем?

— Да, — очень важно и уверенно ответствует сын. — Я буду папой.


Уже давно у тебя короткая стрижка, а левое ухо избавлено от серебряных колец. Ты больше не ломаешь чужие игры, не пытаешься утвердиться, уничтожая чужие иллюзии. Желание Правды — это вектор войны, кровопролития, и даже смерти. А это не та цена, которую хочется платить.

Нельзя войти два раза в одну реку. Река другая, ты не тот, берега — и те меняются. Прыгая в воду, надо быть готовым к тому, что выбраться назад не получится, придется плыть до конца — до другого берега. И если в дороге не утонул, то, как ни крути, выйдешь совсем другим человеком. Изменившимся. И это правильно.

Ты переплыл свою реку и видишь, что на том берегу тебя ждут сын и жена. И нет людей, которых хотел бы увидеть там сильнее.

34

Марафон, начатый испуганным девятилетним мальчишкой, отдалил тебя от отчего дома на три тысячи километров, и привел вовсе не к большим и сильным людям, за спинами которых можно спрятаться, напротив — к милой, хрупкой и беззащитной женщине и шестилетнему карапузу с удивленными глазами. Это ты для них большой и сильный, и твоя спина защищает их от жизненных невзгод. Это похоже на притчу Борхеса о стае птиц, которые отправились на поиски своих птичьих богов, в дороге многие из них погибли или отстали, а те, кто все же добрались, вдруг осознали, что они и есть те самые недосягаемые боги. Шаг в запредельное состоялся, хотя и растянулся на двадцать семь лет. Это смахивает на затянувшееся самокопание, на психоанализ длиною в целую жизнь. Когда опускаешься на самое дно себя, и видишь, что это еще не все, что у этого дна имеется люк, открываешь его и ныряешь глубже. А потом еще один люк, и еще… Но чем глубже опускаешься, тем меньше находишь ответов. Потому что там, в иле человеческой души, нет никаких ориентиров, нет точки отсчета и системы координат. Ты не можешь быть даже уверен, что вообще куда-то движешься, а не барахтаешься на месте, с отчаянным желанием уцепиться за соломинку. И вот, открыв очередную дверь, ты видишь abyssus — бездну, и понимаешь, что, шагнув в нее, назад уже не вернуться — там сплошное черное безумие. И нет в той пропасти никакой Истины. Ровно, как нет и Лжи. Ее Величество сыграло с тобой последнюю злую шутку — она сама оказалась иллюзией. Королева самоудалилась из уравнения. А потому вопрос о выборе Истина — Ложь теряет всякий смысл. Вместо него появляется нечто совершенно иное, страшное, необратимое. А стало быть, пора возвращаться. Потому что те, кому не хватило сил на дорогу назад, заканчивали очень печально. Как, например, сумасшествие Георга Кантора, подарившего нам математику бесконечностей, или ствол ружья во рту Хемингуэя…

Nosce te ipsum — познай самого себя — опасное руководство к действию. Подвох в том, что такой психоанализ не заканчивается сам по себе, его можно только прекратить, как растянувшийся на годы ремонт в квартире. И если этого не сделать, сумасшествие или самоубийство станет лишь вопросом времени. Это похоже на слово «безнадежность». В этом есть что-то от необратимости энтропии. Это смахивает на первозданный страх — страх сам по себе. Наверное, это преддверие ада.

Необходимо было всплывать, выбираться, вернуться к системе координат и снова найти точку опоры. И ты открываешь глаза и чувствуешь щекой колено женщины — твоей жены. Марафон завершен. Финиш, coda, финал. Можно опускать занавес и гасить «юпитеры».


Стоило прожить тридцать шесть лет, покинуть отчий дом и уехать в другой конец «географии», чтобы положить голову на колени единственной женщине. Женщине, которая ждет тебя каждый день, каждую минуту, которая счастлива от одного твоего существования. Она родила тебе сына. Она гладит тебя по волосам и радуется тому, что твоя голова у нее на коленях, что ты в поле досягаемости ее руки, ее взгляда, ее дыхания, ее тихого счастья. В этом есть что-то символичное. Это смахивает на возвращение из боевого похода, когда еле живой и израненный в далекой чужой земле вдруг понимаешь — все, что ты в этой жизни совершал, ты совершал ради нее. Даже тогда, когда еще не догадывался о ее существовании. И может показаться, что в этом есть что-то банальное и примитивное, но профанация чувства говорит не об остроте ума, а всего лишь об одиночестве. Цинизм красноречив, но говорит он только о том, что марафон — бегство от мира, полного зла и агрессии, бегство в желании поймать запредельное, словно это пестрая бабочка, порхающая над июльским лугом — не завершено, не осознано. И еще это говорит о слабости. Да, именно о слабости, которая за словом «банальный» прячет страх перед полной открытостью, абсолютным доверим — сущности, на которых стоит, словно на плечах атлантов, любовь. И в этом есть что-то простое и правильное. Как в законе всемирного тяготения, как в танце березовых листьев в теплом июньском ветре, как в глаголе «обретать» после глагола «терять», как в удивленных глазах шестилетнего карапуза…

Вот он, этот коротышка, этот смешной человечек, копирующий твои жесты и повадки, строящий серьезное лицо, и уверенный, что его отец знает совершенно все, и что сильнее него нет никого в мире… Вот он прибежал и тянет к вам руки. Он просит, требует внимания. Он прижимается, он тонет в материнской ласке, словно в пуховой перине. Твоя жена — его мать, она тоже для него единственная женщина. Он обнимает ее за шею и заливается звонким беззаботным смехом. Большие сильные люди рядом, в вашем окружении он чувствует защищенность. Мир, полный зла и агрессии, отодвигается за ваши спины. Вы всецело в его жизни. Он всецело в вашей жизни. Это называется семья. Имя этому — любовь и забота близких.

Все же, этот марафон стоил того, чтобы его прожить. Он стоил того, чтобы добраться до финиша. Цель оправдала средства. На этот раз оправдала.


Июнь стелется под ноги густой травой, мохнатые одуванчики желтыми пятаками рисуют арабский узор на зеленом холсте. Солнце, насыщенно желтое, как те самые одуванчики под ногами, кутает теплом, словно махровым одеялом. Укрывает все — горластую детвору, играющую во дворе, пенсионеров на лавочках, случайных прохожих, дома и деревья. Небо, прозрачное, как горный родник. Чистое, отмытое вчерашним дождем до голубизны. Сверкающее, как счастье женщины, которая рядом с тобой. Безоблачное, как твое настроение.


Твоему сыну шесть лет, и он только что получил по шее. Он прибежал и тычется зарюмзанным лицом в юбку твоей жены. Она его утешает.

Цикл закончился. Цикл начался.

Ты улыбаешься.

Ищи, парень, обжигайся, страдай, обретай, теряй и снова ищи. Потому что, скорее всего, это единственный смысл человеческого существования. Впрочем, я не уверен.



14.10.2004 — 09.06.2006 г. © Евгений Немец