www.desertart.ru

Раздел: Повести и романы

Мы. Осень. Рок-н-ролл.

2005-05-05
1. Эсхар 96
2. Житомир, "CIK", Бармалей и прочее
3. "Открытый Белгород"
4. "Чтобы не было проблем..."
5. Tuborg
6. Record
7. Феодосия
8. Вместо эпилога

 

...И я подумал, что все поколения в
какой-то степени потерянные,
так было и так будет...


Э. Хемингуэй. “Праздник, который всегда с тобой”.


Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением,
а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое.


Ф. С. Фицжеральд. “Великий Гетсби”.

ЭСХАР 96

Начинается всё, как и положено, с недоразумения.

Я тоскливо смотрю на уходящие поезда метро. Они уезжают без меня. А я должен был уехать ещё двадцать минут назад.

Натахи нет. Стрелу забили на восемь сорок пять. Сейчас десять минут десятого. Всё! Больше ждать нет смысла, иначе я опоздаю.

Захожу в вагон. В надежде поглядываю сквозь окно на эскалатор. Нету. Двери закрываются, поезд меня увозит.

До отправления пара минут. Бегу к перрону со скоростью профессионального спринтера. Перрон издыхает под натиском человеческих тел. Как такового, его вообще не видно. Люд стоит единым джинсово-волосато-гитарным монолитом. Только бы у электрички выдержали стены, машиниста нервы.

Вклиниваюсь в толпу и протискиваюсь к краю. Протискиваюсь в правильном направлении — у самого края вдруг натыкаюсь на знакомые лица.

— А вот и наши! — говорит Света.

— Я всего один.

— А где Наташа?

— Бог её знает. Я не дождался.

— Вот и мы тоже. Ждали–ждали, решили идти на электричку.

Девчонок зовут Света и Зоя. У них что-то с глазами. Что именно не знаю, но видят они плохо.

— Что же делать? — сокрушается Зоя.

— Ехать. А что мы ещё можем сделать? — успокаиваю я.

Подают электричку. Само собой разумеется, она укороченная. Всего на всего семь вагонов! К тому же последний вагон проползает вперёд. Толпа, крича, гонится за ним, а он всё ползёт и ползёт. Наконец, звякнув, замирает.

Люд уподобляется могучей реке, толкающей свои волны на неприступную плотину. Наплывают, просачиваются. У самой стены жуткие подводные течения. Меня отрывает от земли и куда-то несёт. Желанный дверной проём уходит в сторону.

«Не уехать мне этой электричкой», — со смирением думаю я.

Но никто не может знать всех тайн и капризов подводных сил. Также внезапно меня возвращает опять и (о блаженство!) заносит в вагон. Я стою в тамбуре узкий как селёдка в банке и такой же счастливый. Осторожно поворачиваю голову. Где там девчонки? Влезли? Влезли. Порядок. Едем.

Чуть позже ко мне пробирается Света.

— Ты знаешь, где сходить? — спрашивает она.

— За одну остановку до Эсхара.

— А вон там говорят, что после Эсхара одну.

— Чего ты переживаешь? Когда молодёжь будет выходить, тогда и мы сойдем.

Доезжаем кое-как. Открываются двери и наружу вываливаются рюкзаки, сумки, гитары. Вдруг опустевшая электричка даже качается от облегчения, потом хлопает дверьми и катит дальше.

— Куда идти? — тревожится Зоя.

— Вон смотри, куда люди идут, туда и нам.

От перрона по дороге в лес тянется бесконечная колонна. Мы пристраиваемся где-то в конце и чапаем в том же направлении.

— Вон автобус! — кричит Света. — Давайте в автобус! Я не могу столько идти!

Автобус останавливается возле нас.

— Кому на Партизанскую поляну?— кричит водитель.

— Сколько берёшь?— спрашиваю у него.

— По гривне.

— Идет.

В назначенный пункт приезжаем с комфортом — сидя.

Выхожу. Везде, куда хватает глаз, палатки. Желтые, зелёные, серые, синие, выгоревшие на солнце. Всех форм и размеров.

Мне нужна наша аппаратура. Иду не спеша по межпалаточной улице и высматриваю.

— Жека! — вдруг слышу я сзади обрадованный возглас.

Оборачиваюсь.

— Моля! — я рад не меньше. Всегда приятно в такой глуши встретить знакомое лицо.

Моля среднего роста, худой, почти костлявый. Это его странное имя — производная от фамилии Малеванный, в нем требуется ставить ударение на первый слог.

— Ты как сюда попал? — спрашиваю я.

— Да я со своими парашютистами.

Моля поклонник спорта. В список его друзей входят парашютисты, скалолазы, альпинисты, футболисты и бог его знает кто ещё.

— Я тебя уже искал, — говорит он. — Пошли, я знаю, где аппаратура.

— Отлично.

Подходим к палатке организаторов.

— Здравствуйте, — обращаюсь я к темноволосому мужчине, — я звукооператор. Мне бы надо аппаратуру начать расставлять.

— Вон в той палатке все ваши вещи.

— А сама сцена то где будет?

— Вот этот прицеп и будет сценой.

— Ещё один вопрос: во сколько начало?

— Ориентировочно в шесть. Если будет нужна помощь, обращайтесь к Володе, или вон к Юре, — он указывает на двух парней.

Подходят наши девчонки. Их волнует вопрос разбиения палатки.

— Не знаю, — отвечаю им. Этот момент меня беспокоит меньше всего.

— Может быть, там? — не унимается Света.

Пожимаю плечами. Мне главное, что бы звук был, а там где-нибудь да переночую.

Они уходят. Моля тоже куда-то убегает.

Я сижу на колонке и жую хлеб с салом, я продумываю конфигурацию подключения.

— Это что такое?! — вдруг слышу за спиной рассерженный голос. — Вы кто такой?

Торопливо пропихиваю непрожёванный кусок, что бы освободить стартовую площадку для ответного ругательства и поворачиваюсь.

Передо мной мужчина лет тридцати пяти. Стоит и сверкает глазами. Он в дублёнке и воротник застёгнут до последней пуговицы, так что голова, кажется, лежит на нём. Сверху эта самая голова прикрыта тоненькой шапочкой волос, а по бокам украшена двумя великолепными ушами.

— Я — звукотехник, — отвечаю веско.

— А-а! Вы от Андрея? — спрашивает он уже спокойнее.

— Да. Он опоздает. Так что я начну ставить без него.

— Ну-у, это другое дело! — он протягивает мне руку и съезжает на дружеский лад. — Юра Чайка. А то я смотрю, кто-то аппаратуру вытаскивает, сам понимаешь...


Время катится к вечеру. В разных местах организуются торговые лотки. Пиво, водка, закуска.

Я беру две бутылки «Слобожанского», отдаю одну Моле.

Аппарат уже расставлен и подключен. Надо бы подать напругу и всё проверить, но электричество будет, когда солдаты запустят генератор.

— Моля, — говорю я, — сходи к кому-нибудь из организаторов, узнай, когда там они его запустят.

Моля уходит. Потом возвращается.

— Никто толком ничего не знает, — говорит он,— наверное, нужно у солдат спросить.

— Ладно, схожу к солдатам.

У военных огромная армейская палатка. В такой свободно поместится взвод.

У входа сидит прапорщик. Подхожу к нему.

— Здравствуйте, — говорю я.— Вы не скажете, когда будет запущен генератор. Нам уже ток нужен.

— Два бойца уже пошли его готовить. Минут через десять запустят.

— Отлично.

Возвращаюсь к сцене, плюхаюсь рядом с Молей.

Десять минут проходят. Потом ещё десять. И ещё.

— В конце концов, это не наша вина, — говорит Моля.

— Когда они, наконец, его включат, у нас будет минуты три на корректировку. А это мне не нравится.

Вдруг из за палаток доносится широкое и раскатистое:

— А—а! а! а! а! а!..

Во всём мире существует только один человек, который может так смеяться. Этого человека зовут Саша Музыка. Но не Музыка, а МузЫка, с ударением на «ы».

Я оборачиваюсь на смех и вижу чёрную Сашину шевелюру, мелькающую между палаток.

— Музыка! — кричу я.

Он замечает, бросает сумки и бежит мне на встречу. Мы обнимаемся с ним как родные братья.

— Так, Жека! Ты тут один сидишь? А Андрей где? В Киеве? До сих пор? А–а… должен приехать. Ну, в общем, подходи. Сейчас палатку поставим, и подходи...— быстро говорит он и убегает к своим.

Смеркается. Электричества всё нет. Народ начинает кублиться, забивать места.

Возле сцены стоят два солдата. В общем, они там уже давно, но только сейчас до меня начинает доходить, что это неспроста.

— Ребята, — говорю им, — а не вы ли, случайно, заведуете этим самым генератором?

— Мы.

— Так почему же не включаете?!

— Приказа включать не было. Что, пора?

— Конечно пора! Уже час как пора!

Они разворачиваются и идут к машине. Я не злюсь. Это же армия. Я и сам прекрасно помню мощный армейский лозунг: инициатива наказуема!

— Ух! Ах! Пых! — кричит Савельев, заворачивая с улицы в сторону сцены. Рядом идёт Наташа.

— Ну, наконец–то! — восклицаю я.

— Ты! — Натаха подходит и, улыбаясь, толкает меня кулачком в грудь. — Мы на сколько договаривались в метро встретиться?

— Наташа! На без пятнадцати девять. Я прождал до десяти минут десятого, чуть на электричку не опоздал.

— А я, почему–то решила, что на девять пятнадцать. Так всегда, когда мозги забиты чем–то другим.

— Ну что, подключил? — спрашивает Андрей.

— Как видишь.

— Молодец.

Андрей и Наталья супруги. Оба музыканты. Андрей — барабанщик в тяжёлой роковой группе, Наталья — оперная певица. До сих пор не понимаю, что свело настолько разных людей. Савельев — человек, напрочь лишённый крыши. Сумасшедший электронщик. Сколько раз я звонил ему и после слов приветствия сразу слышал: «я тут новую примочку добил...» или: «я доковырял таки алесевский компрессор...» Паять он может сутками. Его мир построен не на белковых соединениях и клетках, а на квантах и полупроводниковых схемах. Своим электронным барахлом он завалил кухню под самый потолок. Как Наталья умудряется там ещё и готовить?! Андрей балабол и непоседа (за исключением времени, когда у него в руках паяльник). С завидной невозмутимостью он может часами нести всякую чушь, так что волей–неволей заулыбаешься. Иногда он говорит так много, что другим просто не хватает места даже для одного слова. При этом у него малость воспалённое самолюбие, что приводит иногда к глуповатой вспыльчивости. Но в целом он парень довольно добродушный, а главное свое дело знает отлично. Добавлю к этому, что Андрей не высокий, в очках, постоянно в рваных кроссовках и пыльных джинсах.

Наталья среднего роста, симпатичная. У неё длинные каштановые волосы и, в отличие от Савельева, она всегда опрятна. О таких женщинах говорят, что они созданы хранить семейный очаг. Андрееву импульсивность и горячность она компенсирует спокойствием и нежностью. Никому ещё не удавалось услышать от неё плохое слово. И ещё она поёт! Поёт просто отвально. Сказано: человек умеет.

— Музыка здесь, — продолжаю я.

— Да? Где?

— Да вон.

Савельев долго высматривает среди палаток Сашину шевелюру, потом замечает и принимается свистеть и размахивать руками.

Наконец то заводят генератор. Мы проверяем микрофоны, усилители. Всё в порядке. Теперь у нас есть пол часа отдыха.

— Ну, что, Моля, пошли поужинаем? — говорю я.

— Пошли, — тут же реагирует Моля. Он всегда рад выпить и закусить на халяву.

Идём к Музыке. В его компании несколько парней и девчонок. Некоторых я знаю.

— Падайте, — говорят они нам.

Мы опускаемся рядом с хозяевами на расстеленное одеяло и принимаем налитые стаканы.

— Ешьте. А то, небось, целый день и крошки во рту не было, — жалеют нас девчонки.

Неспешно наполняем желудки.

На часах пол восьмого. Уже темно. Уже осень. Глубокая.


Концерт начинается.

Сидим на ящиках из–под усилителей. Перед нами пульт. Рулим звук. Два галогенных фонаря лупят в сцену мощным белым светом. Правда, дизель-генератор работает не совсем ровно, и лучи иногда болезненно помигивают. Раз другой свет гаснет полностью, и тогда Савельев начинает беспокоиться за аппаратуру: как бы броски напряжения не вывели что-нибудь из строя. Но аппарат стойкий. Он держится по-мужски.

Всё это мероприятие ведет Юра Чайка. Барды взбираются на сцену, и Юра их представляет. Поют, играют. Кое-что действительно классно.

— Жека, дай мне повязку, — просит Моля, — я вылезу на сцену, поправлю микрофон.

Смотрю на сцену. Микрофон как микрофон. Чего его поправлять? Ну да мне не жалко. Отдаю.

Моля натаскивает её на толстый рукав фуфайки и направляется к сцене. Всё пространство от сцены до пульта и ещё дальше плотно заполнено сидяще-слушающей массой. Моля с трудом маневрирует между ними. Наконец он взбирается на сцену и деловито поправляет микрофон.

— Большая просьба, — обращается он к слушателям и его голос, усиленный Савельевскими лампами, разносится над городком, — не дёргайте микрофоны. Это очень нежные устройства, не нужно их дёргать!

И, довольный собой, возвращается назад.

— У них там ящики пива стоят! — делится он со мной сокровенным. — Они их будут раздавать участникам!

— Не боись! Авось и нам перепадёт, — утешаю его.

Подходит Саша Музыка, садится рядом.

— Жека, — шепчет мне на ухо Савельев, — на, передай Музыке деньги. Только чтобы Наташка не видела.

Он суёт мне в руку пять тысяч российских рублей. Так же незаметно переправляю дальше. Музыка растворяется среди палаток, костров и ночи.

— Ребята, звукооператоры, подойдите кто-нибудь сюда. Тут с микрофоном что-то, — просит Юра Чайка.

— Я схожу! — вызывается Моля и тут же убегает.

Возвращается Музыка.

— Ну что?

— Вот, — он показывает украдкой. Трёхсотграммовая банка водки.

Но Наталья всё равно замечает. Женщин в этом плане обмануть до конца невозможно.

— Это что у вас? Водка? У–гу! — говорит она и весело и укоризненно одновременно.

Но Савельева занимает другое:

— Это всё?! — разочаровано вопрошает он, — на мои пять тысяч?

— Ну, Андрюша! Ты что хочешь, чтобы среди ночи в лесу был пункт обмена валюты и водка по две гривны? — защищается Музыка.

Делать нечего. Взламываем водочный контейнер, пьём.

— Закусить бы, — вырывается у меня.

— На. — Музыка протягивает мне дольку огурчика. Она уже откушена, и я беру её двумя пальцами, бережно.

— Э-э! И мне! — кричит Савельев.

— Эх! — я всасываю обеими ноздрями огуречный запах и передаю дальше.

— Внимание! — вдруг слышим мы из колонок Молин голос.— Лена Перегода, подойди, пожалуйста, к сцене, тебя ожидают.

Потом Моля слазит со сцены и возвращается к нам.

— Что это тебя на объявления потянуло? — спрашиваю его. Но в следующую секунду мои мысли заняты уже другим: Моля достаёт из карманов две бутылки пива.

— Где взял?

— Одну заработал, одну стащил.

— Молодец! — чистосердечно хвалит Андрей.

Моля доволен. Мы наливаем ему водки.

— А что, закуски нет? — спрашивает он.

— Да где-то был огурчик... Вон вода есть.

— Зачем вода? Я же пиво принёс.

— Открывай!

— Просьба к звукооператору, — слышится со сцены, — нельзя ли добавить реверок?

Савельев отрывается от бутылки.

— Можно! — весело уверяет он.— Сейчас добавим.

И, похохатывая, выводит ручку регулятора эффекта на полную.

— А!—а!—а!—а!—а...—полетело размашистое эхо над городком.

— Хватит прикалываться, — говорю я нравоучительно, водружая ручку эффекта в нормальное положение. — Люди, Андрей, играют!

Но Савельев думает уже о другом.

— Музыка! — зовёт он.— На.

Он вручает Саше ещё пять тысяч. Музыка исчезает во второй раз.

— Пожрать что-нибудь захвати! — кричу ему в след.

Время переваливает за полночь. Концерт в самом разгаре.

Саша приносит банку водки, потом ещё одну. Андрей остаётся на пульте, а я ухожу с Музыкой. Пьём с ним самогон. Откуда–то появляется Сэм (Сэм — гитарист «Черного дрозда»), пьём с Сэмом.

За этим занятием меня и находит Савельев.

— Э–э! — говорит он, — давай по очереди. Не могу же я сидеть всё время!

— О(кей, — говорю я и иду к пульту.

У пульта шоу — наши девчонки знакомятся с Молей.

— ...А меня зовут Моля. Но девушки называют меня Молечка, — читает эта наглая сволочь.

— Что–что? — спрашиваю я.— Как тебя девушки называют? Молечка? Молечка! Нет, вы послушайте!

Но Молю не так то легко пробить. Он уже тёплый. Сидит и немного глуповато улыбается. Бедняга! Он даже не представляет, сколько сюрпризов его ждёт в будущем, в связи с этим самым «Молечка».

Светка с Зойкой смеются.

— А что? — говорит Света,— Молечка — нормальное имя.

— Слышишь, Женя, — рассказывает Зоя,— мы сидели там под сценой, когда вылез какой-то молодой человек, пьяный до беспамятства, и говорит «Пожалуйста, найдите меня! Кто меня знает, найдите меня!» О-ой! Мы так смеялись.

Барды сменяют друг друга. Некоторым, видно особо одарённым, Юра Чайка прямо на сцене вручает по бутылке пива.

Увидеть можно кого угодно. Сибиряки, питерцы, прибалты, белорусы и даже один эскимос (или чукча, уже не помню). Кого только нет. Костёр и гитара объединяют всех без чинов, возрастов и сословий. Пьют вперемешку, так же орут песни.

Я начинаю мёрзнуть. Вокруг самая настоящая осенняя ночь. Ужасно холодная. Мой свитер почти не греет. Музыкин костер манит иллюзией тепла. Иду на это тепло, сажусь. Меня клонит в дрем. Сказывается напряжённый день, холод и алкоголь. В полу сознании нахожу чей-то кожух, одеваю и укладываюсь тут же, возле костра, водрузив голову на колени одной из Музыкиных знакомых.

Чуть позже подходит Савельев.

— Жека, ты уже готов? — спрашивает он.

— Андрей, — говорю я сонно, — ты закончишь сам?

— Закончу, спи.

Немного погодя я заползаю в палатку и уже откровенно засыпаю. Но холод забирается и сюда и я жмусь, жмусь — и в конце концов просыпаюсь. Рядом кто-то лежит. Произвожу контактное распознавание — Моля. То есть Молечка.

Выползаю к костру. Концерт окончен. Всё пространство концертного зала усеяно рядовым туристическим мусором: бутылки, банки, бумажки, потерянные вещи.

— Что, не спится? — спрашивает кто-то.

— Холодно, — отвечаю просто.

— Ты уже не слышал, как Моля орал?

— Что-то не помню, видать уже спал.

— Короче, Моля напился в усмерть. Орал на весь городок: продам свою девственность за литр водки! Представляешь?

Представляю. Правда, особо прикалываться нет настроения. Чувство полусна и холода нависают над сознанием эдаким полупрозрачным маревом. Хочется спать. И спать в тепле.

— Сколько времени? — спрашиваю я вяло.

— Четыре почти.

— Кошмар...

Лезу опять в палатку, валюсь. Со всех сторон доносятся звуки неугомонных бардов. Моля уже куда-то уполз.

Второй раз просыпаюсь на рассвете. Выползаю из палатки и с ужасом смотрю на плотный слой инея, белыми плямами лежащий на колонках.

Солнце просачивается сквозь деревья, оставляя на своём сияющем теле, чёрную паутину сплетённых веток. Жёлто-коричневые листья, трава. Цвет, наполненный увяданием. Некогда горячий, лучистый, сейчас остывающий. Цвет заката. Иней искрится на солнце. Не тает. Зачем? Это же осень. Глубокая осень. Солнце не греет, оно всего лишь...

Тихо. Лагерь спит. Пьяный и усталый, спит.

Раздуваю угли и бросаю ветки. Костёр ленится, он тоже пьяный и усталый, но всё же принимается неторопливо облизывать дерево.

Откручиваю крышку фляги и брызгаю себе в лицо водой. Вода холоднючая. Она мигом прогоняет это непонятное чувство, когда спать уже не хочется, а проснуться нет сил.

Вылазит Саша Музыка. У него ужасно помятое лицо и спутанный волос.

— Так, — говорит он деловито, — сколько тут времени? Пол седьмого. Пора сворачиваться.

Он расталкивает своих.

Я иду к аппаратуре, беру тряпку и стираю с колонок иней. Потом запрыгиваю на одну из них. Сижу, болтаю ногами.

Ко мне подходит бородатый молодой человек, из числа организаторов фестиваля.

— Ты звукооператор? — спрашивает он меня.

— Я.

— Вам ящика пива хватит?

Секунду колеблюсь. Сама постановка вопроса мне нравится, но ящик пива по такому холоду?! Нет ничего лучше умеренности.

— Куда нам ящик! — ответствую стойко, — нам бутылок шесть хватит.

— Пойдём. Только бутылки потом вернёте.

Мы идём через городок к его палатке.

— Заходи, бери, — предлагает мне бородач.

Я захожу. Пива ящиков семь. Вытаскиваю из верхнего шесть бутылок, по три в каждую руку и топаю назад.

«Новобаварское». Это, конечно, не «Рогань», но, как говорится, на халяву и уксус пьётся.

Возле колонок стоят Светка и Зойка и весело щебечут.

— Ну, как дела? — спрашиваю их.

— Ой, я так замёрзла, — жалуется Зоя.

— Ещё бы. Мороз ночью был.

— А где Наташа с Андреем?

— А бог их знает.

— Как мы вчера Молечку вели! — восклицает Света.

— И как же вы вели Молечку?

— Да мы ведь не знали, где его друзья стоят, а он сам уже не соображал ничего. Так мы его вели по улице, а он кричал: кому нужен Моля? Заберите Молю! Потом таки вышли ребята и забрали его.

— Значит, кому-то таки был нужен...

Появляются Савельевы.

— Смотри, что у нас есть! — хвастаюсь я бутылкой пива.

— Ух, ты! Где взял?

— Дали в благодарность за звукооператорство.

— Почему так мало?

— Они вообще то предлагали ящик, но я подумал, что мы не осилим.

— Мы?! Не осилим?! Женя, что с тобой?!

— Да куда пиво пить по такому холоду?! — возмущаюсь я.

— Да нам с тобой ещё целый вечер звук рулить!

— Да… Вот об этом я не подумал.

— Так думай, Женя, думай!

— Ладно. Открывай бутылку и займи свою глотку пивом, — огрызаюсь я и меняю тему. — Девчонки, надо бы поесть что-нибудь сообразить.

— Мы сварим кашу, — говорит Наташа, — за вами костёр.

— Отлично. Пошли, Андрей, за дровами.

Каша булькает в котелке. Мы смотрим на неё, перемежая сию картину осторожными глотками пива. Пиво ужасно холодное, но его пьют все, даже девчонки.

Подходит Моля. Он улыбается. Так может улыбаться только человек, которого после жестоких пьянок не мучает похмелье.

Он тоже не может понять, как это я умудрился отказаться от четырнадцати бутылок пива. Причём для Моли это шок ещё больше, чем для Андрея.

— Ладно, — говорю я, — мы можем пойти и взять ещё. Раз он предлагал ящик, то, думаю, не откажется дать ещё пяток.

Я иду к палатке бородатого. Во избежание всякого рода эксцессов, Моля меня сопровождает.

Бородатый въезжает в ситуацию спокойно и с пониманием. Выслушав наши запросы, он просто кивает в сторону палатки: берите, мол, сколько надо. Мы хапаем в четыре руки.

Каша уже готова. Её запах вьется от костра и настигает нас уже на пол пути.

Достаём миски, трапезничаем. Запиваем пивом.

— Доедайте, доедайте, — наставляет Наталья.

— Да не лезет уже, — отбиваемся мы.

—Ну а что с ней делать? — говорит она. — Может, отдать кому?

Она берёт миску и идёт к ближайшей палатке.

—Ребята, каши не хотите?

Те вежливо отказываются.

— Наташа, — зову я, — нечего добро раздавать. Лучше выкинь.

— Жека, давай, наверное, собирать потихоньку шмотки, чтобы можно было быстро погрузиться, — предлагает Савельев.

— Да, надо заняться делом, — соглашаюсь я и торопливо дую в густую белую пену, выползающую из горлышка бутылки.


Я сижу на куче аппаратуры и смотрю, как грузовик с солдатами сдаёт задом в нашу сторону. Сейчас мы забросим в него наше барахло и укатим в цивилизацию.

Губы обветрены, и я чувствую ими малейшее колебание воздуха. Они кажутся мне шершавыми, так что ветер, пролетая, цепляется за них, так же как за вершины вон тех сосен. Там, вверху, эти сосны сливаются пышными ветками, превращаясь в единую, колыхающуюся массу. А дальше, за изумрудной хвоей, полоса бледно голубого неба...

— Жека, грузим аппарат.

— А?.. Давай...

ЖИТОМИР, «СIК», БАРМАЛЕЕЙ и прочее

— Эй, ребята, давайте закругляйтесь. Времени осталось в обрез, — тороплю я парней.

— Сейчас, ещё разок и двинем, — отвечает Вадик.

Играют.

— Пушку берём! На мушку берём! — сипит Кирилл.

Риф простой и очень доходчивый. Текст, впрочем, тоже. Gunfighter — бесогоны.

— Ну, всё! Всё! — кричу я, показывая на часы.

— Собираемся, — объявляет Вадик, и они упаковывают вещи.

«Пешком уже не успеваем, — думаю я, поглядывая на часы, — Лёша там, наверное, на говно исходит...»

— Поедем в метро, — угадывает Валера мои мысли.

Нагружаемся сумками и покидаем Валерикову резиденцию. Сие здание является управлением Харьковского метрополитена. Валера работает в метро электриком и попутно заведует самодеятельностью. А потому на самом девятом этаже в его распоряжении имеется инструменталка, в которой мы неоднократно пили водку.

Спускаемся в метро. Я смотрю на часы: осталось шесть минут. Неприятно холодит внутри. Зато парням из Gunfigter, по-моему, плевать. Они беззаботны, как дети.

Выскакиваем из электрички метро и несёмся по эскалатору. Три минуты!

— Что это такое?! — орёт Лёша. Он стоит злой, демонстрируя свои раскрытые ладони. — Где вы лазите?!

Слава богу, он правильно оценил ситуацию, поэтому угрозы адресованы не мне. Но Gunfigter обескуражить не так-то легко.

— Пошли, пошли, — говорит Валера примирительно. — А то и в правду опоздаем.

Возле нашего поезда на перроне стоят серьёзные угрюмые парни. Все в чёрном с длинными–предлинными волосами. Это Женя Гапон и его компания под названием Nokturnal Mortum.

— О! А вы что тут делаете? — мы пожимаем друг другу руки.

— Мы вот друзей провожаем. А вы что, в Житомир на концерт?

— Угу.

Gunfighter проходит мимо, едва поздоровавшись. Они с Nokturnal в состоянии холодной войны.

— Желаю вам хорошо выступить, — обращается Гапон к Роме, и потом, подчёркивая свою мысль, упирается ему в грудь указательным пальцем. — Вам.

Поднимаюсь в вагон. Я не очень люблю все эти козни.

Сижу у окна и смотрю на перронные часы. Они вдруг трогаются и медленно уползают назад. Вслед за часами плывёт журнальный киоск, светловолосая продавщица пончиков, сами пончики, суетящийся люд, и, наконец, сам вокзал.

Едем.

Валера бегает по вагону, уговаривая пассажиров поменяться с нами местами. Он очень вежлив и внимателен. Вообще то он всегда такой. Тем не менее, ему попадаются довольно непонятливые экземпляры. Но потом всё улаживается. Мы занимаем все шесть мест одного купе в самом конце вагона (возле туалета), и несколько мест по отдельности.

— Ну что, может перекусим? — спрашивает кто-то.

— Да рано ещё. Чуть попозже, часов в девять.

Время летит быстро, со скоростью мелькающих за окном деревьев.

Все собираются в нашем купе. Столик явно маловат для таких церемоний. Он вдруг утопает в свёртках, банках, пакетах и бутылках. Колбасы, котлеты, бутерброды, всякие копчёности, шматы сала, огурцы, помидоры и многое-многое прочее.

Валера достает из своей сумки пузырь водки, ставит его на стол, переводит взгляд на меня и очень серьезно говорит:

— Есть такое правило, когда собираешься в дорогу: вещи упаковал — бутылочку положи.

— Я тоже не забыл, — отвечаю.

— Ну, где там эти дэзера из Житомира, которых Nokturnul провожали? Зовите их сюда, выпьем.

— Один из них, кстати, татуировки набивает, — обращается ко мне Вадик, — вот эту, — он показывает на фигурное кольцо вокруг бицепса, — он набивал. В общем–то кайфно набивает. Можешь поговорить с ним.

— Он что, за двое суток набьёт?

— За двое не набьёт.

Приходят парни. У них своеобразный говор, какой-то слишком правильный.

— Так вы на концерт? — спрашивают они.

— Да.

— А что вы играете?

— Ну, тут едут типа Red Hot и Pantera, — объясняет Вадик.

Пьём, болтаем.

За окном уже давно вечер. Горит тусклый свет.

— Очень хочется чая, — говорю я.

— Да чайку надо попить,— поддерживает меня Валера.

— У меня есть и чай, и сахар,— говорит Рома.— Узнай только на счёт кипятка.

—О(кей.

— Наливай,— говорит Рома уже не мне.

Чая нет. Кипятка тоже. И вообще этот чёртов аппарат не работает. Где можно взять кипятка? Там, дальше, через три вагона. Далеко. Обламываюсь.

Парни пьют. Уже напиваются. Вадик с Кириллом сидят обнявшись и в два голоса поют медляк Red Hot Chily Pepers. Рома что-то объясняет Валерику, отчаянно жестикулируя руками. Руслан сидит, откинувшись, и блаженно улыбается. Лёша слушает Рому, время от времени опрокидывая с ним по рюмочке. Савельев сидит безучастно, хотя когда разливают, он в момент оживает. Дэзера ушли.

Вагон погружается в полумрак. Уже одиннадцать, пассажиры готовятся отойти ко сну. Нас неоднократно просят вести себя потише. Мы стараемся изо всех сил, но получается не очень.

Со стороны туалета открывается дверь и выезжает продуктовая тележка. Следом появляется пожилая женщина в красном переднике. Тележка наполнена всякой съедаемо–выпиваемой всячиной.

— Пиво, кола, шоколад, конфеты...— объявляет продавщица.

— Одну минуту! — останавливает её Руслан, когда она уже почти проехала наше купе. Причем говорит он таким тоном, будто все продавцы мира ему изначально должны. — Почём у вас пиво?

— Гривна сорок.

— Езжайте дальше! — при этом Руслан отпускает эдакий барский жест: мол, свободна, катись!

— Я тебе сейчас дам «езжайте дальше»! — тут же взрывается продавщица. — Что, девочку нашёл?!

Руслан улыбается, будто только что услышал величайший комплимент своей жизни.

— Сопляк! — всё бушует она.

— Э! Э–э! — вмешиваемся мы. — Женщина, что вы ругаетесь?

— Езжайте себе спокойно.

И она, пыхтя и фыркая, толкает свою тележку прочь.

Смотрю на Руслана. Тот бесконечно собой доволен.

— Русик,— говорю я ему,— а есть ли у тебя?..

Улыбка Руслана становится еще шире.

— Так пошли.

— Спроси, кто будет?

— А что, мало?

— Да нет, всем хватит.

— Уже забито?

— Угу.

Вадик сорится с Андреем. Или Андрей с Вадиком. Сколько их помню, у них всегда антагонизм. Вадик это гитара, Савельев — барабаны. Вадику не нравятся барабанные партии, он склонен играть полегче, Андрей же тяготеет к тяжёлой музыке. Последние песни Вадика его просто раздражают.

— ...а ты херню какую-то стучишь! — доносится Вадиков голос.

— Ну и стучи сам! — Савельев бросает на стол ложку и выбегает в тамбур.

— Вадик, — говорю я, — к чему эти разборки? Эдак и до развала дойдёт.

— Ну и пусть уходит, — говорит он спокойно.

— И что же вы будете делать?

— Возьмём Эмилио.

— Не смеши меня. Ты же понимаешь, что Эмилио даже в барабан бьёт намного хуже. Я имею в виду звукоизвлечение.

— Да. Это да. Зато партии он делает просто отвальные. Садится вот так и делает. А Савельев ни черта не делает.

«Ладно, — думаю я, — это ваши проблемы».

— Пошли, — говорю, — лучше дунем.

Бригада перемещается в тамбур. Через минуту в воздухе повисает плотный белый дым. Вдыхаем не торопясь, по очереди. Откуда–то сверху опускается лёгкая эйфория.

Возвращаемся в купе.

— Ты знаешь, — обращается ко мне Вадик, — у них там в Житомире вещь кайфовая есть. Сiк — называется.

— Это что, наливка? — спрашиваю.

— Нет, это яблочный сок со спиртом. Пьётся как самый обыкновенный яблочный сок, а спирта там градусов двадцать восемь. Кайфовая вещь.

— И сколько он стоит?

— Стоит он понты. Гривну двадцать. В два раза дешевле водки!

— Так что, у Бармалея палочки есть? — вклинивается в разговор Лёша.

— Говорит, есть, — отвечает Вадик.

— А когда ты с ним разговаривал?

— Он вчера мне звонил.

Валера приносит чай.

— Где нашёл? — спрашиваю его.

— Да там, за три вагона.

Поезд останавливается.

— Пошли, покурим на воздухе, — предлагает Валера.

— Да, пошли, — говорит Рома. Он уже стоит в проходе и разминает в пальцах сигарету. — Я спрашивал у проводницы, стоянка пятнадцать минут.

Я остаюсь. Сижу возле окна и смотрю в ночь. Спать не хочется. Попиваю горячий ароматный напиток.

Заходит Савельев и молча плюхается напротив.

— Андрей, — спрашиваю его, — какого чёрта вы постоянно грызётесь?

— Он меня уже достал, Женя!

—Ты же старше его лет на шесть, неужели ты не можешь быть умнее?

— Не могу! Не хочу! И вообще, этот концерт последний. Уйду, и посмотрим, что Вадло будет делать без меня!

«Эх Андрей, Андрей, он то возьмет Эмилио, а вот что будешь делать ты? — думаю я, — и потом, скорее всего, твой Вадло и хочет-то, всего на всего, чтобы ты свалил».

Открываются двери, и парни спешно рассаживаются по местам.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Да менты...

— Что менты?

— Там проезжал трактор, — объясняет мне Валера.— Ну, Рома ему и спел: А я милого узнаю по походочке!..

Живо представляю себе картину: из за поворота выезжает ничего не подозревающий трактор, и натыкается прямо на орущего музыкальным рёвом Рому. Трактор, очевидно, спятил со страху.

— ...так вот Рома одну фразу, а тут менты. Они, очевидно, решили, что это Рома им спел...

Открываются двери и в вагон заходят двое. Эти самые.

—Цэ воны, — говорит один другому.

Другой молчит и уже этим значительно выигрывает. К тому же он стоит чуть дальше, и я его плохо вижу. Выигрывает вдвойне.

Зато первого вижу прекрасно. Сопляк, дурак и бездарь. Это написано на его тупой физиономии. Годами не старше меня, интеллектом не выше курицы, а речь — прорвавшийся канализационный поток.

Смотрю на его сержантские погоны и слушаю, как он ругается. Бедняга аж порозовел от натуги. Старается. Хотя очевидно, ничего страшного уже не случится. Когда они собираются штрафовать или ссаживать с поезда, они действуют иначе. А этот просто доказывает себе свою собственную значимость.

— ...шо, давно в чужих руках не всэрався?! А то бигом высажу у Лубках! У Лубках!

Это самое «у Лубках» он повторяет ещё не раз, и всегда оно не совсем хорошо у него выходит. На букве «б» он спотыкается. Эта «б» застряет у него в зубах, надувает ему губы и вдруг выпадает какой-то шепелявой не то «п», не то «ф».

Рома молчит, и это всех радует. Впрочем, конечно он молчит. Возмущения начнутся позже, когда менты уйдут. А сейчас он просто сидит, устремив свой взгляд в ближайшую неопределённость, и те из нас, кто знает его поменьше, радуются его молчанию.

Валера выступает в роли миротворца. Он что-то дружелюбно объясняет, что-то доказывает, и, в конце концов, синие мундиры, сверкнув напоследок свирепыми взглядами, уходят к чёртовой матери.

— Педерасты, — говорит Рома. Впрочем, не очень громко. — Ты слышал, что он сказал? Давно ли я в чужих руках не усырался! Кому?! Это он мне сказал?! Он хоть представляет, что значит мне такое сказать?!

— У Лупках! У Лупках! — перекривляет Лёша. Довольно похоже.— Лохи!

Валера поворачивается к столу.

— Давай, Жека, выпьем, а то эти твари всё настроение испортили.

Поезд трогается. Остаётся ли ночь на месте, или трогается вместе с нами, не разобрать. Она неопределённо колышется за окном.

Постепенно угомоняемся. Спим.


— И где же Бармалей? — задаёт кто-то риторический вопрос.

Стоим на перроне. Рома с Русланом убежали пить пиво. Это, несмотря на то, что только полседьмого утра и довольно холодно. Смотрю, как они прикладываются к бутылке. Бр-р! Нет, я пива не хочу.

— О! Вот и Андрей! — говорит Вадик.

Поворачиваюсь. От троллейбусной остановки к нам идёт щупленький паренёк в косухе и казаках.

— А что, Барея ещё нет? (это они так Бармалея зовут), — спрашивает он.

— Нет, как видишь.

— Ну, подождём его. И Чёрт должен подойти. Договаривались в пол седьмого здесь встретиться.

— Андрей, какая программа? — спрашиваю я.

— Сейчас отвезём вещи в клуб, потом пообедаем, потом пошатаемся по городу и часам к двум — снова в клуб. К этому времени начнут возить аппарат... А вот и Барей.

На своего тёзку из одноимённого мультфильма Бармалей не похож ни разу. Бороды, во всяком случае, у него нет вообще. Он статный, даже стройный, лицо открытое, располагающее, густая шевелюра. Снизу вверх: высокие ботинки, чёрные джинсы, косуха — всё как положено. Рокер, одним словом.

— О-о, Бармалей! — братания и обмен касками.

Бармалея знают все, и он всех знает. Рады друг другу.

Следом выползает Чёрт. У него заспанные глаза, да и вся физиономия в целом немного недоумевающая. Зато экипировка всё та же: ботинки, джинсы, косуха. Нужно заметить, что у нас к вопросу обмундирования относятся более лояльно. Носят, кто что хочет. Барабанщик мой, например, всю жизнь ходит в спортивном костюме.

— Где ты лазишь?! — наезжает Бармалей на Черта. — Договорились же на полседьмого. Парни уже стоят бог знает сколько.

— Да ладно...

— Ну что, поехали?

— Да.

Мы подбираем кофры, рюкзаки, сумки и топаем к троллейбусу.

Житомир мне нравится. Обжитый, уютный уголок.

Мы оставляем вещи в клубе и идём в столовую. Парни сдвигают несколько столов, и мы всей оравой начинаем есть. Из ничего появляется бутылка водки, потом ещё одна. Как можно пить в семь часов утра? Парни, наверное, мыслят иными категориями. Отказываюсь.

Прогулка по городу мне нравится. Вернее, нравится сам город. Нравится всё больше и больше. Старые улицы, скверы, мосты, беседки. В таком городе должны рождаться поэты. В таком городе не грех и влюбиться...

Кирилл стоит на мосту и мочится в реку. При этом его лицо источает блаженство, будто он не оправляет нужду самым постыдным образом, а познаёт сущность бытия. Струя летит долго, под конец распадаясь на множество отдельных капель, обрушивается на реку, возмущая её поверхность пошлостью деяния.

Рома поёт во весь голос (а это довольно громко) и кто-то ему даже подпевает. Руслан, кажется.

— Сейчас зайдём к Коксу, а потом уже в клуб, — говорит Андрей.

— А куда это к Коксу? Домой?

— Нет, на работу. На пивзавод.

— О! — раздаются заинтересованные возгласы. — Он работает на пивзаводе?

— Да. И он должен вынести нам канистру пива.

— Вот это по-царски!

Долго и терпеливо ждём Кокса. Безрезультатно. Все сроки истекли. Попуск.

— Ладно, — говорит Бармалей, — пошли расставлять аппарат.

Возвращаемся в клуб. Помещение небольшое, мест от силы на пятьсот. Не торопясь носим колонки, расставляем барабаны.

Чуть позже какого-то чёрта меня заносит за кулисы, и я натыкаюсь там на Бармалея. Он курит, сидя на колонке, и стряхивает пепел в перевёрнутую немецкую каску. Я хватаюсь за сердце.

— Бармалей! Откуда у вас сей чудный предмет? — осторожно спрашиваю его.

— Да валяется тут уже давно, — спокойно отвечает Бармалей, как будто он не производит акт вандализма по отношении к исторической ценности.

— А не подарил бы ты её мне, как память о чудесном городе Житомир?

В Бармалее тут же просыпается хохол. Он начинает приводить какие-то пространные доводы, доказывающие невозможность осуществления моего предложения. Я продолжаю настаивать. Он продолжает сопротивляться. В конце концов, дело решается не в мою пользу.

Появляется Кокс. Он озабоченный и задёрганный, но в руках канистра пива. Десять литров.

Коксу рады. Пиву, правда, рады ещё сильнее. Десять литров исчезают, словно туман на солнце. Рома высасывает прямо из горла канистры последние капли и бросает её на пол.

— Что такое? — хнычет он. — Это и всё?

Начало концерта отодвигает алкогольные неурядицы на задний план. Народа полный зал.

— Жека, — обращается ко мне Бармалей, — вы не против, если в начале выступит ещё одна банда? Чисто на разогрев. Молодёжь.

— Да ради бога.

— Ну, тогда начинаем.

Парни подключаются, потом играют. Выхожу послушать. Ничего интересного.

Публика настроена хорошо.

Выходит Gunfighter. Первая песня — кавер на Red Hot Chily Pepers. Мощно, внушительно. Вадик в огромном балахоне и шортах. У него чёрный Kramer. Валера в джинсах с бахромой, джинсовой жилетке и огромной фетровой шляпе. У него жёлтый Jakson. Кирилл бегает по кругу. Одна рука за спину, в другой микрофон. На голове — шапочка с рожками. Рома — басист просто в чёрной футболке, вокруг пояса клетчатая рубаха. Рома крупный и смотрится солидно. У него красный Ekshen. Савельев стучит в барабаны. Маленький и потный, эдакий злобный гном. В одних кроссовках и драных шортах. Очки сползают на нос, и он время от времени восстанавливает их на место.

Народ бушует под сценой. Парни играют ещё один кавер Red Hot. Giberwey. Кирилл надевает длинный кожаный плащ и немецкую каску. В такт музыке производит всевозможные жесты рук и марширование на месте. Не то, чтобы он поддерживал фашизм, просто он гонит беса.

Вадик начинает Chikago Bulls. Это их хит.

— Bulls, bulls, chikago bulls, chikago bulls again...— поёт Кирилл.

Текст незамысловатый, но очень доходчивый.

Я выбегаю на сцену, хватаю второй микрофон и ору вместе с Кириллом: — Bulls, bulls, chikago bulls...

Движение в полном разгаре.

— Жека, — Лёша ловит меня за рукав, — иди переодевайся, скоро наш выход.

Натягиваю шорты, впрыгиваю в огромные Лешины кроссовки, одеваю гитару. Медиатор в карман, распускаю хаер, примочку в левую руку, шнур в правую. Вроде всё...

Gunfighter ставят последнюю ноту и сваливают со сцены.

Я вылетаю и подключаюсь. Рома берёт микрофон, и что-то деловито говорит. Руслан уже звучит. Лёша умостился и пробует двойную педаль. Ну же! Всё? Поехали!

«Небо».

Если до этого кто-то и оставался на улице, то в следующее мгновение они были уже в зале. Зал забит. У самой сцены народ орёт и корчится. То ли от судорог, то ли от эйфории. В любом случае мы имеем к этому прямое отношение. Мы и сами корчимся. Музыкальная эпилепсия.

Рома берёт высокую ноту. Звук разрезает уши и вкладывает прямо в мозг раскалённую эмоцию.

Пауза. Что? Где? Ах, да!..

—Эй, на пульте! Бас из мониторов убери! Вокал во вторую линию добавь!

Дальше. Лёша работает, как паровой молот. Ещё чуть-чуть и из него пойдёт дым. Или из барабанов.

Руслан стоит, широко расставив ноги. Он худ и в этой стойке похож на циркуль, воткнутый в пол. На лице ( жуткая смесь злости и страдания, будто музыка вызывает в нём боль, и он мстит за эту боль окружающим.

Я хочу выпрыгнуть из кожи. Я уже не знаю, хорошо мне или плохо. Я не могу быть объективным. Мне нужно доиграть, дожить, допереживать...

Всё. Выдёргиваю шнур и плетусь за кулисы. Пот стекает ручьями, вытираю футболкой, валюсь в кресло. Я выжат.

— Парни, просто отвально!

Вяло киваю. Не то, чтобы мне не хотелось это слышать, просто так должно быть. И потом, эту часть ритуала я с удовольствием отдаю другим.

Переодеваюсь и завязываю волосы.

Чуть позже поднимаюсь, иду смотреть Jeff & Jamp (это команда Бармалея). Прикольно.

Чёрт поёт сиплым хрипловатым голосом. У него чёрный Diamant. Гитара висит низко и смотрится всё это неплохо. Кокс похож на бочонок пива. Но двигается он довольно проворно. У него Jakson. Бармалей голый до пояса. Спина и плечи блестят от пота. Он левша, и перед их выходом парни меняли архитектуру барабанов. Бармалей лупит в них так, что время от времени падают стойки с тарелками.

На сцене две девчонки. Симпатичные, прикинуты стильно. Прыгают и трясут хаерами. Как выясняется позже: одна — жена Андрея, другая девушка Черта.

У самых барабанов тусуется какой-то мужик. Он нелепо машет руками и норовит зажать одну из девчонок.

— Кто этот динозавр? — спрашиваю я.

— Да это же директор клуба, — отвечает кто-то.

— Ого! И что, парень рубится по тяжёлой музыке?

«Парень» в отутюженных брюках, под свитером рубашка и галстук. Аккуратно зачесанный волос, чёрные усики. На вид «парню» лет сорок.

— Как видишь, рубится.

Возвращаюсь в гримёрку. Там сидит Валера, Руслан и ещё несколько парней. Разговаривают.

Дверь вдруг распахивается и на пороге появляется непонятная особа в зелёном пиджаке и зелёной юбке. Особе лет тридцать пять и настроена она агрессивно.

— Что тут происходит?! — орёт она командирским голосом.— Что вы тут устроили?!

Сразу видно: человек привык иметь дело со школьниками. На нас же её крики не производят решительно никакого действия.

— Концерт здесь,— спокойно отвечает Валера.

— Кто здесь старший?! — рвёт и мечет.

— Ну, здесь вроде я старший,— всё так же спокойно отвечает Валера. Надо заметить, что он даже не врёт, он старше меня на четыре года.

Она пытается убить Валеру взглядом.

— Или вам нужен директор?

— Именно!

— Он на сцене. Вон тот мужчина в брюках.

Особа резко разворачивается и стремительно удаляется по заданному курсу.

Наблюдаем.

Она подходит со спины и во всю ширь разевает варежку. Оттуда громко и настойчиво выползают ругательства. Директор сначала не реагирует, потом резко разворачивается. Секунду рассматривает орущее существо, затем быстро и уверенно сгребает в объятия и отпускает ей смачный поцелуй.

Мы шокированы не меньше дамы в зелёном. Вот это ход!

Особа исчезает в следующее мгновение. Больше её никто не видел.

— Вот это крендель! — хвалит директора кто-то из парней.

— Нет, ты видел?!

— А что вы хотели? Мужичок поддатый, перед ним особа женского пола, которая чего-то от него хочет. Правда, что именно, он уже переиначил по–своему.

Тем временем Jeff & Jamp заканчивают. Бармалей молотит коду всеми конечностями сразу. Напоследок он вскакивает, задевая барабаны, и те летят в разные стороны.

Собираемся в гримёрке. Бармалей дёргает молнию сумки и начинает доставать бутылки. Перцовка. Бутылки чистые, с прозрачной коричневой жидкостью. На дне каждой маленький красный перчик. Бутылки ставятся в ряд. Они чем-то напоминают боеприпасы — есть в них некая скрытая сила. Шесть штук. Закуски нет. Никакой. Рома секунду восторженно смотрит на сей чудесный натюрморт и убегает за водой.

Пьём. Кто как.

Кирилл с Вадиком берут бутылку и идут угощать поклонников.

— Ты! Вот ты — просто класс! — слышу я за спиной пьяное бормотание. Поворачиваюсь. Шатающийся директор объясняется Лёше в любви.

— Нет, ребята, вы просто...— он по отцовски прижимает Лёшу к груди (или скорее сам прижимается в огромной Лёшиной грудной клетке), потом подводит итог.— Вот с тобой я хочу выпить!

Лёша озадаченно улыбается, смотрит на меня. Я киваю ему, мол: иди, пей, обнимайся. Он хватает меня за плечо.

— Пошли, — говорит.

Я смотрю на Рому. Тот уже прохавал фишку и тихонько прикалывается. В конце концов, идём все вместе.

Директор заводит нас в свой кабинет. Стол, стулья, книжный шкаф, проигрыватель, пачка пластинок, усилитель «Эстония», пара «S-90». Не зашторенное окно, дальше ночь.

Директор долго и обстоятельно рассказывает про свою музыкальную молодость, показывает грамоты, обещает в любое время отдать свой клуб под наш концерт, не забывая время от времени опрокидывать чарочку.

Мне надоедает. Под предлогом «на минуту», сваливаю. Скоро прибегает и Рома.

Выходим на улицу и пьём с Вадиком. Потом заходим в гримёрку и пьём с Валерой и Коксом. Последний особенно рьяно налегает на водку. В углу сидит его жена и бросает в его сторону свирепые взгляды. Но, видать, парню действительно хочется напиться.

Разыскиваю Савельева и опрокидываю ещё и с ним. Потом с Бармалеем, потом с Чертом и Андрюхой. Мир становится шатким и ненадёжным.

Бармалей правильно оценивает ситуацию.

— Парни, всё! — говорит он, — теперь по домам. Давайте разберёмся, кто где ночует.

Выходим на улицу. Холодно. Кутаюсь в курточку.

Руслана несёт. Он носится среди нас, как душевнобольной и норовит что-нибудь учудить.

— Поймай тачку! — говорит кто-то.

Руслан тут же выбегает на дорогу и тормозит машину. Неспешно подходит, открывает дверцу.

— Куда?— спрашивает водитель.

— Куда? — спрашивает нас Руслан.

— Да никуда, Руслан! — отвечаем ему.

— Никуда! — бросает он водителю и торжественно захлопывает дверцу.

Мы с Валериком попадаем к Коксу. Сидим ещё некоторое время у него на кухне. Коксова жена кормит нас ужином. Сам Кокс, втихаря от неё, пытается влить в организм ещё некоторое количество. С меня хватит, иду спать.


День выдался солнечный и почти тёплый. Так может греть только поздняя осень. Это и не тепло вовсе, так, остатки.

Лёша, Рома и Андрей стоят на площади и ждут нас. Чуть позже подходят Вадик и Кирилл.

— Сначала с билетами решим, — говорит Вадик, — а потом всё остальное.

Что подразумевается под «всём остальным», не совсем понятно. Пьянка, очевидно.

Лёша с Андреем уезжают на вокзал. Мы идём в гости к Бармалею.

Бармалей сторожит какой-то военный объект, поэтому мы не можем просто к нему вломиться. Нужно ждать благоприятный момент.

Вадик и Кирилл исчезают. Возвращаются с бутылками. «Сiк». Пробую. Вадик не соврал ни одной буквы: пьётся, как сок, вставляет, как водка. Четыре бутылки тают, как лёд на сковородке.

Вадик сшибает мелочь и повторяет экспедицию.

— Прикинь, — говорит мне Рома, — нас узнают на улице. Когда мы вас ждали утром, подходили парни. Они вчера были на концерте. Говорят: круто!

Рома хочет казаться спокойным, но я вижу, как за этим спокойствием его самолюбие плавает на волнах блаженства.

— Поезд в девять вечера, — объявляет Лёша, подходя к столу.

— Билеты взял? — спрашиваю я.

— Взял.

Появляется Бармалей. Он жестами показывает нам, что бы мы тихонько просачивались в помещение. Вадик нас ведёт.

Небольшая комнатка. Вокруг плакаты, краски, бумага. Посреди ( нервничающий солдатик. Вчера я видел его на концерте. Мало того, нас даже знакомили. Как же там его?.. Ну да ладно.

— Ребята, только не шумите сильно, — просит он, — а то начальство услышит, от меня мокрого места не останется.

Обещаем не шуметь.

— А ты чем тут занимаешься? — спрашиваю его.

— Я тут вроде художника, — отвечает.

— Неплохо устроился.

— Да... Здесь я с Бармалеем и познакомился.

— Ну, хватит трепаться, — вклинивается Вадик, — на, пей.

Он протягивает солдату рюмку водки, тот нерешительно берёт.

— Да не бойся! — настаивает Вадик. — А ты?

Это уже ко мне.

— Я только «сiк», — отвечаю. — Сей напиток мне безумно нравится.

Открываются двери, и появляется улыбающаяся физиономия Бармалея.

— На! — тут же всучивает Вадик ему стакан.

— Хух, ну теперь можно, шеф уехал,— говорит он и опрокидывает.

Время незаметно катится к вечеру.

«Сiк» закончился.

— Пошли, наверное, на улицу, — предлагает кто-то.

— Да, давайте потихоньку выбираться.

— Только по одному и чтобы вас никто не видел, — вставляет Бармалей. Но это скорее по привычке, на самом деле ему уже глубоко плевать. Он обнимает Лёшу одной рукой, пьяно улыбается и говорит что-то о барабанах.

Выходим на улицу и перемещаемся в беседку.

— Я привёз, — вдруг говорит Андрей.

Он только что появился и теперь стоит и смотрит прямо на меня.

— Что привёз? — не понимаю я.

— Как что? — удивляется он.

Наконец до меня доходит.

— Чёрт возьми! Это же великолепно!

— Спроси, кто будет? — говорит он и, довольный, спускается в подвал забивать.

Будут почти все.

Мы рассаживаемся под деревом и приступаем.

Осень вдруг становится теплее и жизнерадостнее.

— Сiк! Надо купить в дорогу сiк! — кричит Вадик.

Я проявляю чудеса рассудительности.

— Вадик,— говорю я, — сколько денег ты собрал?

Он показывает пригоршню мелочи.

— Нужно хлеба купить, — говорю я ему.

Он смотрит на меня тоскливо, будто я собрался отнять у него что-то самое дорогое.

— Ты подумай!— уговариваю его.— Нам сегодня вечером нужно будет ещё что-то пожрать. У нас есть две консервы и ни грамма хлеба. Дай мне шестьдесят копеек, я схожу куплю.

— Немец! — говорит Вадик с болью и восхищением. — Ты такой классный чувак! Но сiк же! Сiк!!!

Делим мелочь и расходимся в разные стороны. Я за хлебом, он за сiком.

Иду по улице. Люди идут рядом и навстречу. Люди прикольные. Захожу в магазин. Там хлеб. Хлеб прикольный. Отдаю мелочь и возвращаюсь назад. Под мышкой зажата прикольная буханка.

— Пора, ребята. Поехали на вокзал.

Поднимаем вещи и отчаливаем. Вадик уделанный. Он сидит на своей сумке и орёт:

— Малоун! (это погоняло Кирилла) Где Малоун? Я хочу, чтобы Малоун вернулся и взял мой кофр!

Малоун идёт далеко впереди и, по-моему, ни черта не слышит. Он тоже хороший. Вадика поднимают, берут его гитару.

— Нет, нет! — сопротивляется он.— Не надо! Я хочу, чтобы Малоун нес мой кофр!

В конце концов, кое-как двигаемся. На троллейбусной остановке Вадик таки настигает Кирилла и валит его прямо на асфальт. Недолго думая, Руслан падает сверху, потом я, Андрей, кто-то ещё, ещё. Лежим одной большой кучей, орём одним пьяно–весёлым рёвом. Народ предусмотрительно обходит. Вокруг нас образовалась широкая пустая площадка. Стоит раскрепоститься, и тебя начинают бояться.

— Троллейбус, троллейбус! Парни, вставайте!

Я было подумал, что увидев такое безобразие, троллейбус проедет мимо. Но тот мужественно остановился. Вваливаемся внутрь. Крепко держимся за поручни, едем. Держимся крепко.

— Ваши билеты! — как я ненавижу это словосочетание!

Игнорирую.

— Удостоверение, — Савельев достаёт из кармана красную корочку, вертит перед глазами контролёра.

— А покажи, покажи...— говорит тот.

Но Савельев с чувством исполненного долга уже спрятал удостоверение и отвернулся к окну. Что с того, что это удостоверение Харьковского рок клуба?

— Студенческий,— говорит Вадик. Это с учётом того, что он в жизни никогда и нигде не учился (кроме школы, разумеется).

— Что значит: «студенческий»? — не понял контролёр.

Туповатый контролёр. И немудрено — парню лет двадцать шесть, он ещё не видел харьковских студентов.

— То и значит: студенческий! — огрызается Вадик.

— Студенческий не катит!

— Как это не катит?

— Штраф, браток, четыре гривны.

— С какой это стати?! — уже орёт Вадик.

— С такой! — в тон ему отвечает тот. — Давай деньги, а то поедешь со мной до вокзала!

Вадик вдруг успокаивается.

— Поехали до вокзала, — говорит он почти дружелюбно.

Очередь до остальных не доходит. Очевидно, у нас на лицах написано, что билетов у нас нет и быть не может. Тихо доезжаем до вокзала. Водитель открывает передние двери. У выхода стоят четыре здоровых мужика и наш незатейливый кондуктор.

— Вот он! — указывает тот на Вадика.

«Сейчас будет мордобой», — думаю я.

— А ну иди сюда! — они вытягивают Вадима и принимаются ему что-то обстоятельно втолковывать.

Вадик сконцентрировал всё внимание на себе, мы беспрепятственно выходим.

Я слоняюсь между ними, слушаю взаимные объяснения и жду, когда же начнётся драка. Не то, чтобы я её хотел, но если она начнётся, нужно же быть рядом.

Между тем дело затягивается.

— Вы можете и не уехать сегодня! — слышу я угрозу в наш адрес.

«Так, — думаю я, — надо бы инструмент отнести подальше».

Я беру свой кофр, рюкзак и иду на вокзал. Бармалея встречаю на полпути.

— Бармалей, там какие-то проблемы с троллейбусниками, — говорю ему.

Он тут же ускоряет шаг.

До вокзала добираюсь без происшествий. Не заметить нашу кучу из сумок и кофров просто невозможно. Лёша с Андреем неусыпно стерегут.

— Что там такое? — спрашивает Андрей.

— Да вот, билетов у нас не оказалось...

Конфликт разрешается благополучно. Никто ничего не платит и никто никого не бьёт.

Лязгая вагонами, подкатывает поезд. Скрипнул, стал. В каждом вагоне по трубе, дуют в небо белым дымом.

— Ну, всё. Андрей, Чёрт, бывайте. — Я жму парням руки.

С Бармалеем мы обнимаемся.

— Всё было просто отлично!

В вагоне прохлада и полумрак. Парни отдают нам последний салют и уходят.

Житомир откалывается перроном от поезда и тихо отплывает куда-то назад, как огромный сверкающий айсберг.

Домой.

Кирилл расстегивает сумку и достаёт немецкую каску.

— Ты таки забрал её! — восклицаю я.

— И даже не одну, — он демонстрирует такую же точно на дне сумки.

— Кирилл! Ты просто обязан подарить одну из них мне! — кричу я.

Кирилл колебается. Как человек грамотный, он понимает, что две лучше, чем одна. Но потом все же уступает.

— Чуваки, пора бы поесть что-нибудь,— говорит Вадик и показывает нам свой кулак. В кулаке зажата бутылка сiка.

Я тщательно прячу в рюкзак каску и протягиваю Вадиму стакан.

— Наливай!

«ОТКРЫТЫЙ БЕЛГОРОД»*

— Давайте ещё разок, — говорю я.

— С начала? — спрашивает Лёша.

— С начала.

Руслан не слышит, да и не слушает. Он сидит, широко расставив ноги, низко наклонившись над своей бас гитарой, и воюет с капризной нотой.

— Руслан! — приходится повышать голос.— Ты слышишь, откуда мы играем?

— Откуда? — откликается он.

— С начала. Поехали.

Лёша стучит палочками. Раз, два... Рома подходит к микрофону. Руслан прижимает медиатор к струне. Я нацеливаюсь на нужный аккорд. Три, четыре, старт!

Помещение небольшое. Бывшая киноаппаратная бывшего кинозала. Ближе к правой стене три огромных киноаппарата, нацеленные стеклянными глазами в закрытые окошечки. Если их убрать, то места станет на треть больше, но, впрочем, нам и так хватает.

Мы извлекаем яростные звуки. Извлекаем целеустремлённо, с энтузиазмом. В этом наша цель — извлекать как можно яростнее. Звук натыкается на стены мощными упругими волнами, отражается и окатывает нас с головы до ног. Он врывается внутрь неудержимым потоком, подчиняя себе, даря какую-то необузданную радость. И если сбросить наваждение, начинаешь понимать: эта радость не совсем правильная, не совсем естественная, как радость наркомана — слишком нервная, слишком болезненная. Но остановиться невозможно, так же как и бросить колоть. Музыка наш наркотик. Мы безнадёжны. Рифы пульсируют у меня в висках. Я заряжаюсь отрицательной энергией. Мне хочется схватить гитару за гриф и гэпнуть её о колонки.

«...Кошмарные сны и прекрасное утро,

Свежие новости дня,

Дымящийся кофе и красивая дура

Пялится на меня...» — поёт Рома.

Черты его лица обострены и натянуты, как будто сквозь него хочет прорваться кто-то. Или что-то...

«...Ненависть в чёрной рясе.

Радость в костюме шута.

Священное зло в новой ипостаси.

Любовь навсегда.

Это всё — религия!»

На слове «религия» ромин голос взлетает вверх. Взлетает вдруг и даже как-то истерично. А сам Рома немного сутулится и откидывает голову назад, чтобы не подавиться, не захлебнуться этой самой нотой. Я смотрю на вздутые вены рук, сжатые кулаки, кричащий рот...

Руслан сидит под самой колонкой. Звук шарабанит в него прямой наводкой. Руслана шатает, как от сильного ветра. Его волосы распущены и он машет ими, глубоко и в такт качая головой. Иногда он откидывает их назад, и тогда в блестящих глазах, тонкой линии губ и остро торчащем кадыке, я вижу злость. Злость, которая граничит с наслаждением.

«...И в каждом из нас есть свой маленький идол,

И в каждом из нас — мессия.

Но что за резон сменить шило на мыло?

Сменится всего лишь имя...»

Лёша лупит в барабаны, будто это его злейшие враги. Он в одной майке, плечи блестят от пота. По лицу бегают желваки, и я почти слышу, как он скрипит зубами. Человек, сказавший, что музыка созидает, имел в виду что-то другое. Он точно имел в виду не нас. Мы не играем. Мы творим заклинания. Магия. Чёрная магия. Мы вызываем демона. Необузданного, неудержимого демона. Он спит в нас. Мы будим его музыкой, и, разбудив, становимся ему подвластны. Это сладкое рабство, оно даёт наслаждения обладания силой.

Берн говорит, что это sublimis* — силы созидания и разрушения, не имеющие выхода в повседневной жизни, прорываются наружу вместе с неудержимыми нотами. Но если я буду любить с такой же страстью, как играю, из меня получится чудовище.

Переваливаем на концовку.

Ту-у, ту-у, ту-т-ту-у, ту-у...

Рома отходит от микрофона и устало опирается о колонку.

Стоп!

Внезапная тишина кажется немного непонятной и не совсем уместной.

Я смотрю на всех по очереди. Молчим. В голове, постепенно затихая, всё ещё звучит. Говорить не хочется. Нельзя говорить, это что-то нарушит …

Понемногу отходим. Вспоминаем, что в руках у нас инструменты. Магия закончилась, начинаются будни.

— Руслан, — говорю я, — вот эту фразу перед припевом... ну, когда Рома поёт: ненависть в чёрной... Давай играть попроще.

— Как?

— По одной ноте. Та-та-та-а, та-та-та-а-там...

— Немец! Не спеши! — ноет Лёша. — Я тебе тысячу раз говорил: не спеши! Соло твоё, ты его всегда загоняешь!

— Ладно, давай ещё разок. С проигрыша и на соло.

Играем.

— Вот! Вот опять тоже самое! — кричит Лёша, указывая на меня палочкой. — Куда? Куда ты лезешь?! Уже соло проще придумать нельзя! Ты что, не можешь три ноты под барабаны сыграть?!

— Хватит орать! — говорю я ему, — давай ещё разок.

— Лох! — ставит Лёша точку и начинает палочками отсчет.

Играем. Уже лучше.

Открываются двери. В тёмном проходе маячит силуэт. Моля.

— Привет, — говорит он, — ну, что вы решили?

— Давайте сделаем перерыв и поговорим о деле, — говорю я. — Моля, что от нас требуется?

— В список я вас внёс. Нужно поехать туда и сыграть.

— Это же ехать через границу. Что, паспорта нужны?

— Да.

— У меня нет паспорта, — говорит Рома.

— То есть как «нет»? — спрашиваю я,— а где он?

— Не знаю...

— У меня, кстати, тоже сейчас нет, — говорит Лёша, — он в паспортном столе.

— Без паспорта могут и не пустить, — замечает Моля.

— А что, высадят?

— Угу.

— И что потом делать?

— Что хочешь. Скорее всего, идти назад.

— Это же сотня километров! — возмущается Рома.

— А кому сейчас легко? — парирует Моля.— Да и потом, не сотня, а всего километров сорок.

— Короче, никуда не едем, — подводит Рома итог.

Я вскипаю.

— Как это никуда не едем?! Едем по любому и любым путём!

— Вот, вот! — поддерживает меня Руслан.— Надо пытаться! Высадят, так высадят, но пытаться нужно!

Лёша молчит.

—Короче мы едем, — говорю я, — это однозначно. Моля, чем туда лучше добираться?

— Там нужно быть к двенадцати, поэтому электрички отпадают. А расписание автобусов я не знаю точно. Жека, тебе нужно будет поехать посмотреть. У меня не будет времени.

— О(кей. Значит предварительная информация следующая: в субботу утром, по всей видимости, рано утром, мы садимся в автобус, следующий в Белгород. Там на нас чекае фестиваль Belgorod Open. Лёша, ты бы позвонил в Первомайск, может быть Серый захочет поехать с нами?

Лёша кивает.

— Ладно, продолжим.

Я беру гитару, Лёша палочки, Руслан достаёт медиатор...


Будильник взрывается в голове ужасным трезвоном. Я открываю глаза и смотрю на него. Экая сволочь! Пять часов. Хочешь – не хочешь, а вставать пора.

Я толкаю Рому и долго трясу Руслана.

Обычный утренний моцион, чай.

— Ну, что, парни, пошли?

Я натягиваю на плечи рюкзак, беру кофр.

«Всё взял? Медиатор, шнуры, примочка, зубная щётка, полотенце... Вроде всё».

— Ни пуха...

Общага оказывается закрытой. Вахтёрши нет.

Мы орём и тарабаним в дверь. Нам необходимо наружу. Забавно — была сотня ситуаций, когда я не мог войти, но вот теперь не могу выйти. Рома начинает психовать. Он орёт во всю глотку — не боится сорвать. Безрезультатно, никто не появляется. Время идёт, а его у нас не так уж и много. На часах: десять минут шестого.

— Пошли сюда, — говорю я парням.

Мы поднимаемся на второй этаж и идём на балкон.

— И что дальше? — спрашивает Рома, тревожно всматриваясь в темноту под балконом.

— Дальше я спрыгну, а вы подадите мне вещи. Потом спрыгнете сами.

Так и делаем.

Троллейбусная остановка пуста. Ни троллейбусов, ни пассажиров. Вообще вокруг ни души. Вот разве что окошко ночного ларька светится.

— Такое впечатление, что сейчас глубокая ночь, а не пол шестого утра...

Руслан болеет о другом.

— Моля говорит, у них там, в Белгороде, что пиво что водка гадостные, — задумчиво произносит он, посматривая на открытый ларёк. — Может взять бутылку?

— Возьми.

Я смотрю на часы. Пять тридцать две. Опаздываем. Появляется троллейбус.

— Ну, наконец, то!

Но троллейбус ещё минут десять стоит на остановке. Это просто бесит. Руслан бежит к водителю выяснять ситуацию. Я смотрю на часы: осталось шестнадцать минут. Приезжаем впритык. Лёша с Сергеем стоят на остановке и подают нам нервные знаки.

— Шеф, места есть? — спрашиваем у водителя.

— Есть, есть, заходите.

Влезаем в автобус, рассаживаемся. Настроение хорошее, радостное. Кто-то открывает бутылку вина, и мы отхлёбываем из неё по очереди, смотрим на мелькающую за окном трассу. Сергей достаёт камеру, снимает.

— Жека, скажи что-нибудь для будущего.

— Будущего нет...


Автобус сбавляет скорость, объезжает легковушку и останавливается. За окном крепкие парни в пограничной форме. Жёлтые трезубцы на синем фоне.

— Добрый день. Таможенная инспекция. Предъявите, пожалуйста, паспорта.

Настроение заметно убавляется. Лёша вытаскивает приписное свидетельство, Рома студенческий.

— Вы знаете, наши паспорта в паспортном столе, переоформляются. Поэтому сейчас у нас только это...

Таможенник смотрит на них, как на идиотов. Но это, скорее, профессиональная привычка — за смену он успевает насмотреться на придурков, ломящихся через границу без паспорта.

— Нет, ребята, — говорит он.

— Мы музыканты! — вмешивается Серый.— Мы едем на фестиваль. Нас пригласили! Вот наши инструменты, посмотрите!

Но таможенник не смотрит. На его физиономии написано: я слыхивал отмазки и похлеще. Он ничего не говорит, он собирает остальные паспорта и выходит из автобуса. Местность за окном совершенно не впечатляющая. Почему-то нет ни малейшего желания застрять здесь надолго. Но всё проходит на удивление гладко. Водитель запрыгивает на своё место и включает передачу. Доезжаем без приключений.

— Где Моля? Как мы без него будем искать этот самый Дворец спорта? — задаёт Рома законный вопрос.

— Думаю, что в Белгороде всего один Дворец спорта, так что люди подскажут, — отвечаю я. — Но где Молю носят черти, я и сам хотел бы знать!

— Сзади ребята, наверное, тоже на фестиваль едут, — говорит Руслан.

Оборачиваюсь назад. Парни сидят в самом конце. Их не видно, только кофры торчат.

— Ну вот, — говорю, — выйдем вместе с ними.

— Да они уже подорвались.

— Отлично. Привет, парни... Да это же Сэм!

Сэм жмёт мне руку. Он гитарист «Чёрного дрозда».

— Вы тоже на фестиваль? — спрашивает он.

— Да. Вы дорогу знаете?

— Вроде знаем. Доберёмся как-нибудь.

На улице прохладно. Даже слишком. Солнце яркое, но оно уже давно не греет.

Идём долго. Белгород — много пустого пространства. Широченные, дырявые проспекты. Не уютно.

Из Дворца спорта нам на встречу выползают знакомые физиономии.

— И вы здесь! — восклицает Рома.

— Да, без Kalamitos Klang этот фестиваль обойтись не может! — вставляю я.

— Ну, без Mirandolla, уж точно! — парируют они.

Что-то заставляет посмотреть на них чуть-чуть внимательнее. Парни улыбаются, и вроде бы рады, но что-то за этим прячется. Что-то, похожее на досаду. А может, мне просто показалось.

— Ну что там с регистрацией? — спрашиваю у Костика. Костик их барабанщик.

— Да нет пока никого. Попозже...

Заходим, складываем в углу вещи. Тыняемся без дела.

— Сцена ещё не готова, — говорит Лёша, — мне это не нравится.

— Пошли посмотрим.

Проходим в зал. Обыкновенная хоккейная площадка. Солдаты укладывают на лёд деревянные щиты. Ото льда тянет холодом. Сцена уже стоит, но ни звука, ни света ещё нет.

Усаживаемся на скамейку, тупо сидим.

— Неплохо было бы перекусить, — говорю я.

— Да, надо парней позвать.

Раскладываемся прямо на скамье. Шуршат раскрывающиеся свёртки, булькает разливающаяся водка. Вокруг нас начинает кублиться люд — «Каламитусы», «Дрозды», ещё кто-то. Обедаем.

— Эй, регистрация начинается.

— Пошли.

Коллективов заметно прибавилось. Народ многочисленными кучками толпится в холле, нетерпеливо поглядывая на стол администратора.

За этим самым столом сидят три человека. Парень и две девушки. Они старательно записывают названия команд, откуда они приехали, количество музыкантов, стиль и прочую чепуху. Тут же тянут жребий кто и когда будет настраиваться и играть.

Я протискиваюсь к столу.

— Название? — спрашивает меня парень.

— Mirandolla. С двумя «l».

— Количество человек?

— Пять.

— Тяни жребий.

Тяну бумажку.

— Второй.

— Это настройка. Теперь вот к ней. — Он показывает карандашом на девушку, которая терпеливо записывает данные предыдущей группы. Невольно прислушиваюсь.

— ...Ваши пожелания на данный фестиваль?

— Убить всех! — выкрикивает один из них и, удовлетворённый собственной глупостью, удаляется.

Идиоты всегда вызывали во мне чувство злости. Зато девушка проявляет чудеса невозмутимости.

— Значит, убить всех? — переспрашивает она.

Тогда к ней склоняется другой представитель всё той же группы и серьёзно говорит:

— Да, да. Запишите: убить всех!

«Ещё один! Посмотрим, что вы будете играть»,— думаю я им вслед.

— Девушка, а нельзя ли обойти эту процедуру? — спрашиваю я. Мне никогда не нравились такого рода анкеты. В конечном счете, они выливаются в конкурс идиотизма.

— Нельзя. Мне же нужно будет что-то говорить перед вашим выступлением.

— Ладно.

— В каком стиле вы играете?

— Мы называем это trash-&-roll. Тяжело и весело.

— Что вы ждёте от этого фестиваля?

— Движения.

— То есть?

— Хорошего звука, хорошей музыки, хороших людей.

— Есть ли у вас какие-нибудь цели, связанные с этим фестивалем?

— Ну, для начала — выиграть его...

— Жека, не надо быть таким надменным, — говорит мне Рома чуть попозже.

— В смысле?

— Ну: «Для начала выиграть этот фестиваль!»

Пожимаю плечами.

— Ну и что? Сказал, что думал.

Открываются парадные двери, и громко выкрикивая попеременно то моё имя, то мою фамилию, быстрым шагом движется Моля.

— Где ты пропадаешь?!

— Да я опоздал на автобус, приехал следующим.

— Давай сюда, нужно вписать тебя в состав группы.

Сидим и смотрим, как оборудуют сцену. Начало явно затянется. Руслану не сидится.

— Пошли побродим по окрестностям, — предлагает он.

— По каким окрестностям?

— По Дворцу.

— Ну, пошли.

— Я с вами, — говорит Моля.

Выходим в служебный коридор. Руслан ломится в каждые двери. Большинство из них закрыты. Но вот одна поддается, и он исчезает в дверном проёме. Я подхожу ближе.

— Да это же сауна! — говорю я.

— Самая настоящая,— подтверждает Руслан из глубины.

Проходим дальше. Раздевалка, небольшой бассейн, душевая, парилка — все, как и положено.

— Отрепетируем и сюда, — говорит Руслан.

— Согласен.

Возвращаемся к парням и рассказываем про сауну. Они смотрят на нас немного недоверчиво.

«Каламитусы» пробуют звук. Звук ужасный. То есть, его практически нет — из колонок валит каша. Я смотрю на звукооператора, тот выглядит полным профаном.

— Всё, ребята, ваше время кончилось, освободите сцену. Mirandolla, ваше время настраиваться.

Беру гитару и подымаюсь на сцену. Втыкаюсь в комб, отстраиваю звук. Безрезультатно — звука нет.

— Включите микрофон! — кричит Рома оператору. — Микрофон!!

Не реагируют. Зато гитару вывели в порталы. Звук хрипит и трескает.

— Да микрофон включи!! — орёт Рома уже во весь голос.

— Что за проблемы? Первый раз на сцене? — слышится оттуда.

От такой наглости Рома даже опешил. Он резко поворачивается ко мне, как бы прося объяснить ему происходящее. На его лице пылает ярость и обида.

— Ты слышал, что он сказал? Это он мне сказал?!

Но нужно, в конце концов, что-то делать. Я отбираю у Ромы микрофон, говорю:

— Алло! Алло! Включи микрофон... Вот, другое дело. С входа гитары убери чувствительность, ты же слышишь — она запирает.

Если он и слышит, то никак не реагирует. Гитара в акустике звучит как полное дерьмо. Я жутко ругаюсь.

— Ну что там?— спрашивает Лёша. Он уже поставил свой double–bit и подстроил под себя барабаны.

Я включаю примочку. Так запирает, вроде, поменьше.

— Руслан, ты готов?

— Да.

— Попробуем.

Лёша стучит, играем. Просто играем, без магии.

— Тоже мне — проба звука! — говорю я позже.— Оператор кретин! Если концерт будет звучать так же, это будет полное очко.

— Этот оператор лох! — кипятится Рома. — Ты слышал, что он сказал?! Первый раз на сцене! Кому?! Это он мне сказал?! Он что, дебил? Такое мне сказать!

— Играем мы в середине, так что на звук ещё полюбуемся. Если, конечно, любоваться будет чем.

Только Руслан не теряет жизнерадостного настроения. Впрочем, он просто думает уже о другом.

— Пошли в сауну, — говорит он мне.

— Пошли.

Сауна оказывается закрытой. Руслана это не останавливает — он упрямо ломится.

— Эй, что случилось? — обращается к нему уборщица. Она только что вышла из коридора и даже малость оторопела от увиденного.

— Здравствуйте! — жизнерадостно обращается к ней Руслан. — У вас, случайно, нет ключа от этой двери?

— Но это же сауна!

— Вот именно. Мы хотели попариться.

Уборщица впадает в окончательное недоумение. Я отхожу чуть назад и давлюсь смехом.

— Но время работы сауны расписано по часам... Сейчас туда придут профессора.

— А-а, — понимающе кивает Руслан. — А с профессорами можно?

— Да вы что?!

— А, ну да... А что?!

— Неужели ты думал, что она нас впустит? — спрашиваю я чуть позже.

— Нет, конечно.

— Понятно.

— Ну, хоть душ тут же должен быть!

— Хорошая идея. Пошли, найдём.

— Эй, парни, куда это вы направляетесь? — к нам подходит Серёга.

— В душ.

— А где он?

— А бог его знает. Идём искать.

— Я с вами.

— Давай...

Душ вскоре отыскивается. Второй этаж и налево. Там темно и тихо. Выключатель находим на ощупь. Двери закрываем изнутри. Можно творить что угодно. В голову приходит мысль: во Дворце спорта сейчас тридцать команд, в среднем по пять–шесть человек, половина приехала издалека, и никого не посещает желание принять душ! Руслан думает примерно о том же:

— Этот фестиваль выиграет тот, — говорит он, откручивая горячую воду, — кто чувствует себя здесь, как дома.

Мы киснем под тугими горячими струями, дурачимся, опять киснем. Руслан поёт Санта Лючию, но по тембру это скорее напоминает рев раненого бегемота. Потом устало вытираемся и, разомлевшие, возвращаемся на лёд.

«Сегодня здесь будет славный хоккей», — думается мне.

Музыкантам выделяют большую комнату за сценой. Тусуемся там. Рома уже с кем–то пьёт. Потом горлопанит под рояль, потом опять пьёт.

—Рома напивается, — говорит Алексей с тревогой.

Пожимаю плечами: что я могу сделать? Его легче уговорить не дышать.

— Пойду, скажу ему, чтобы больше не пил, — продолжает Лёша.

— Сходи.

Наконец на сцену выходит первая группа. Выползаем смотреть. Звук ужасный. И есть желание послушать, да услышать ни черта не удаётся. Практически все возвращаются назад. Терпеливо ждут своей очереди. Всё же, изредка выхожу глянуть на происходящее, чтобы не пропустить что-нибудь действительно интересное. И таки не пропускаю — на сцену восходят те самые, «убийцы всех». Внимательно вслушиваюсь, ещё внимательнее всматриваюсь. Напрасно — ни смотреть, ни слушать. Полная чушь. Удовлетворён. Возвращаюсь.

Входит Моля.

— Я вломился в сауну, а там какие-то мужики, — говорит он мне.

Мы с Русиком смеёмся.

— И что они тебе сказали?

— Да ничего. Я у них спрашиваю: «А здесь где–то два парня должны быть, музыканта». А они: «Нет здесь никаких музыкантов».

— Не пустили нас.

— Жека, мне две проходки нужны. Кое-кого провести надо.

— Конечно.

Моля убегает. Сидим, бездействуем.

Руслан надыбал каких-то парней. Они ему наливают. Чуть позже парни поднимаются — их выход. На скамейке остаётся водка, закуска. Руслан смотрит, смотрит, наконец, решается.

— Рома, — зовёт он, — давай выпьем.

— А чьё это?

— Да парни мне наливали, они сейчас на сцене.

— Нет, я так не могу.

— А я выпью.

Руслан опрокидывает стопарик и, довольный, отчаливает. Рома упорно ждёт хозяев. Бутылка держит его крепче цепи — не отходит ни на шаг. Но вот, наконец, возвращаются.

— Мужики, ваша водка? — деловито осведомляется Роман. — Наливай.


В час должны выступать по четыре команды. Не укладываются. Ещё и вылетает левый портал. Его долго чинят. Время тянется, как густое варенье. Ни энергии, ни желания. Просто сидим и ждём своей очереди.

— Надо было вытянуть третий–четвёртый номер, отыграли бы, да и укатили бы к чертям! — говорю я.

Лёша кивает.

Подрываются «Каламитусы».

— Что, парни, ваш выход?

— Ага.

— Ну, ни пуха!

Выхожу вслед за ними. Ребята включают гитары, что-то кричат оператору.

Я протискиваюсь сквозь толпу и иду к пульту. Оператор смотрит перед собой туманными глазами. На пульте две банки «Bear Beer». Он наклоняется вперёд, цепляет одну из них и та, падая, проливает на пульт пиво.

— Ты что делаешь?! — кричит ему Моля.

Тот пьяно ловит банку, ставит на место.

«Ах ты скотская морда! — думаю я со злостью. — Тварь пьяная!»

— Эй, уважаемый! — говорю я ему.— У нас есть свой оператор. Надеюсь, возражений не будет, если во время нашего выступления он посидит за пультом?

Тот что-то невнятно бормочет.

— А–а! — безнадёжно машу рукой и возвращаюсь к сцене.

«Каламитусы» бегают по ней и трусят хаерами. При этом они ещё и пытаются играть. Могли бы так и не стараться — всё равно ни черта понять нельзя. Их вокалист Пастер огромный, как айсберг. Ноты он берёт как-то утробно, словно из бочки, но в целом довольно профессионально.

Я смотрю на их белые кроссовки, чёрные лосины, кожаные прибамбасы. Типичный heavy metal.

Отыграли.

Рома (второй гитарист) спускается со сцены, подходит ко мне.

— Ну, как там в зале было? — спрашивает он.

— Рома, если честно — звук ужасный. Этот оператор уже пьян, как последняя скотина. Мне вообще кажется, что он саботирует фестиваль.

— Меня хоть слышно было?

Когда он говорит, его губы немного вытягиваются вперёд, и вместе с длинными прямыми волосами и почти круглым лицом, это делает его похожим на эскимоса.

— Не очень. Влада было слышно лучше.

— Влада всегда слышно лучше, — задумчиво говорит он и бредёт прочь.

Я стою минуту и иду следом. Потом долго и тупо сижу.

— Жека, мы следующие, — вдруг слышу я голос.

Поднимаю глаза. Напротив стоит Рома. Он сильно несвежий. Глаза свирепо сверкают. На ногах кеды, выше шорты, потом майка с черепом. Рома готов. Готов на все сто. Я открываю рюкзак и достаю свои штаны.

— Немец, скажите что-нибудь перед выступлением, — Серый тычет мне в лицо объектив видеокамеры.

— Мы врежем. Мы врежем, даже если не будет работать ни одна колонка, ни один усилитель, и нас никто не будет слушать! Лёша, кроссовки дай.

Лёша протягивает мне свои боты. Они больше размера на два и на моих ногах выглядят чудовищно большими, но они не спадут — это проверено. Волосы, гитара, примочка, шнуры, медиатор.

— Пошли.

Стоим под сценой и ждём, когда команда доиграет последнюю ноту. Всё! Поехали!

Я влетаю на сцену, втыкаю разъём питания в розетку, шнур в комб, кручу громкость, тембр. Гитара есть. Смотрю на Руслана. Он уже подключился. Лёша ещё возится с двойной педалью.

— Mirandolla, уйдите со сцены! — слышу я чей-то голос.

«Что? Это ещё почему?»

На сцену взбирается какой-то представительный индивидуум и предпринимает попытку пробраться к микрофону. Но на полпути останавливается, видно, озадаченный нашим пополамством, уходит назад.

— Mirandolla, на сегодня всё!

— Что «всё»?! — взрывается Рома.

Но нам не объясняют, нам просто вырубают звук.

— Где звук, твою мать! — ору я. Это просто выводит из себя.

Народ под сценой оживает. Человеческая масса сгущается вокруг сцены и с надеждой взирает на нас. Братва хочет движения — это понятно.

Лёша, наконец, поборол свои барабаны, о чём и возвестил окружающих сплошным громыхающим потоком.

— Включите звук, педарасы! — орёт Рома.

На «дарасы» звук включается, и неприличное окончание взлетает под самый купол Дворца спорта. Уже плевать на комиссию, на места и призы. Плевать на всё — главное движение! Демон очнулся и хлопнул в ладоши.

— Are you ready?! — обращается Рома к народу. Обращение надрывно рычит.

— А–а–а–а–а!.. — отвечает толпа.

— Are you ready?!! — орёт Рома ещё сильнее.

Я бью по струнам. Гитара отвечает отчаянным драйвом. Она ждала этого целый день, и вот, наконец, вымотанная и уставшая, получила.

Мы сходим с ума вместе с толпой. Рома орёт так, будто хочет перепугать весь город. Играем практически по памяти — что-нибудь услышать удаётся с трудом. Да это, в общем, не сильно беспокоит. Энергия пульсирует, клокочет. Мы продвигаемся на ступеньку выше по какой-то демонической лестнице. Мы приобретаем некую высшую индивидуальность, которая растворяет наши человеческие образы, скругляет остроугольные края. И уже не важно, кто из нас негодяй-философ, а кто шут-эгоцентрист. Кто жизнеутверждающий орган природы, а кто её скромный придаток. Неважно кто куда идёт и чего хочет. Важно, что здесь, сейчас, в эту секунду, мы — совершенно разные люди — собравшись воедино, привносим себя, словно отдельные недостающие слова в общую фразу таинственного заклинания. И заклинание действует...

Рома берёт бутылку с водой, поливает своё пылающее лицо, жадно глотает. А потом энергично разбрызгивает направо–налево, льёт в толпу. Я поскальзываюсь на луже и ляпаюсь на комбик. Тот улетает куда-то в сторону. Меня поднимают, ставят на ноги. Комб возвращают на место. Вроде работает, но гитара не звучит. Лихорадочно перебираю шнуры. Ага! Джек оборван. Выдёргиваю шнур и бегу в гримёрку.

— Парни, дайте кто-нибудь шнур! Джек–джек.

Тут же кто-то заботливо протягивает. Хватаю и бегом назад.

— Дальше! Поехали дальше!

«Rebel» и «Жизнь» играем практически без остановки. Вроде как одна песня. Время — нам могут не дать сыграть «Wake Up»! И всё же не дают. Только начинаем, и вырубают звук.

— Одну песню! — орёт Рома, выставляя для наглядности палец. Очень наглядный палец.— Только одну песню!

Проходит секунда, другая и звук появляется. Надумали, туда вас! Играем.

Народ корчится под сценой, будто это не homo sapiens, а укоренелые дебилы. Я прыгаю вместе с ними. На одном из своих соло я запрыгиваю на усилительную стойку, и так, стоя на возвышении, вытягиваю высокие ноты. Руслан стоит, широко расставив ноги, и усердно трясёт головой.

Переваливаем на концовку. Стоп. Выдёргиваю из комба шнур, подбираю примочку и так, широко расставив руки (на них висят шнуры), спускаюсь со сцены. Волосы прилипли к лицу, и я чувствую, что оно красное и горячее.

— Молодец! — хвалит меня кто-то.

Похлопывание по плечу, пожимание рук. Я иду в гримёрку, переодеваюсь. Сделали, что могли. По-моему неплохо. Чуть позже выхожу к сцене. Рома раздаёт автографы. Он доволен. Магия скоротечна. Возвращается человечность, наполняя нас формами и характером, и мы, не понимая толком, что происходит, снова унижаемся до людей.

— Немец, ты лучший! — говорит мне Серёга.— Кстати, ты знаешь, что мы в финале?

— Откуда информация?

— От организаторов.

— Ну, хорошо...

Подходит Рома.

— Ты что такой невесёлый? — спрашивает он меня.

— Устал, наверное. Что слышно насчёт «hotel»?

— Скоро. Автобус придет, и поедем.

— О'кей. Я буду в гримёрке.

Сразу после нас концерт закончили. Он и так затянулся до пол одиннадцатого. Как я теперь понял, его хотели закончить ещё перед нами. Команды, которые не успели, будут играть завтра с утра. А вечером финал. Сумасшедший дом.

— Жека, автобус пришёл.

— Иду.

Набиваемся в автобус, едем. Постэр претендует на звание народного любимца — он без устали трещит анекдоты и заливается раскатистым смехом. И всё же с нашим Ромой ему не тягаться — жесты и мимика последнего неповторимы. Братва хохочет вместе с ним. Я вяло улыбаюсь, смотрю в окно. Устал.

Хорошее место. Окраина города, берёзовая роща. В комнатах по четыре кровати, шкаф, столик. Чисто, опрятно.

Нам с Молей достаётся двухместный номер. Бросаем вещи и растягиваемся на кроватях.

— Жека! — слышу я из коридора. — Вы идёте?

— Идём... Куда?

— Что значит «куда»? Сюда!

Выхожу в коридор. В холле движение. Четыре стола составлены вместе, на них сало, хлеб, огурцы. По центру патронташ стекло боеприпасов. Постэр колдует над кастрюлькой вермишели, та вяло дымится и как-то не совсем съедобно пахнет.

— А стаканы? Стаканы то есть?

— Да есть, всё есть.

Сажусь с краю. Отламываю кусок хлеба, макаю в майонез.

— Ну что, разливаем? — спрашивает Влад.

— Разливай.

— Давно пора.

Посуды не хватает, приходится ждать, пока освободится. Бутылка исчезает за один разлив. Следом вторая.

— Звук был дерьмо!

— Росс, тебе надо было в Ромин комбик воткнуться, у тебя бы звук был с песком, как у Харисона.

— Точно.

— Эй, Mirandolla, а вы завтра с утра будете играть?

— Ну. В финале.

— Да нет, с утра. Повторим предыдущий тур. Мы говорили с этим Юрой, организатором, завтра сами будем звук отстраивать.

Лёша поворачивается ко мне.

— Ну что, будем? — спрашивает он.

— Да нет, — говорю, — зачем?

— По-моему тоже. Отыграем в финале.

— А вы прозвучали более-менее.

— Быть не может.

— Серьёзно.

— А на сцене такая каша стояла.

— Ану-ка, давай попробуем твоей вермишели.

— Бери да пробуй.

Вермишель накладывают куда попало. Кто в пластиковую банку из–под майонеза, кто на жестяную крышку, а кто просто запихивает в рот. Вилок нету тоже — нагребаем хлебными корками.

Потом долгие хождения из комнаты в комнату, чаепития, пьяное распевание песен, обмен жалобами на нерадивую судьбу и ужасный звук. Наконец, иду драить бивни и заваливаюсь спать.

— Моля, гаси свет.


— Тихо... тихо...

Открываю один глаз. Прямо в лицо нацелен объектив видеокамеры. Горит красный огонёк — снимают, сволочи. Кто-то стягивает с меня одеяло, вяло сопротивляюсь.

— Ну, где вы там лазите?! Автобус уже стоит!

— Сейчас, чай допью.

Но потом, уже в автобусе, всё равно ещё ждём Рому и Руслана. Наконец едем.

Дворец спорта не изменился за прошедшую ночь, такой же серый и невозмутимый. Глотаем утренний морозный воздух.

— Ну, и что будем делать? — спрашиваю я.— До шести вечера у нас целый день.

Без ответа.

— Моля, — продолжаю я, — а когда электричка назад?

— Я точно не знаю. Надо бы съездить на вокзал, посмотреть.

— Ну, так поехали. Кто-нибудь хочет с нами?

Желающих не находится.

— Ну что ж, — говорю, — значит, поедем сами.

Белгород — сплошные девятиэтажки. Натыканы редко, много пустоты. Мне не нравится. Об этом и говорю Моле.

— В районе вокзала поинтереснее, — отвечает он. — Там старый район.

— А что у тебя с наличностью?

— Практически нет.

— Это плохо. У меня тоже мало. Но на стаканчик–другой должно хватить.

Заходим в какое-то кафе и берём по стакану вина. Вокзал обыкновенный, ничего особенного. Переписываем расписание и поворачиваем назад.

Показалось солнце, и утренний мороз развеялся, осталась лишь прохлада то ли глубокой осени, то ли ранней зимы.

— Моля, а может до Дворца дойти пешком? Времени у нас всё равно валом.

— Пошли, — отвечает он. — Тогда давай свернём сюда, мы так срежем угол.

Выходим на аллею. На углу женщина торгует сосисками. Это не то, что харьковские хот-доги. У них сосиску обмазывают тестом и вот так, целиком, и жарят. Стоит такое удовольствие тысячу рублей. Запах убийственный — пройти мимо невозможно.

— Моля, давай возьмём по одной.

— Я не буду.

— А я возьму.

— Возьми.

Покупаю. Потом тщательно пересчитываю, что осталось.

— Моля, но к этому же пиво нужно! Какое посоветуешь? — я указываю на ларёк, витрина которого уставлена пачками сигарет и разноцветными бутылками.

— Жека, их пиво лучше не пить. Они его делать не умеют. Ты, может быть, и бутылку выпить не сможешь.

— Это плохо.

— Давай лучше скинемся и возьмём Holsten.

— Отлично.

Берём банку Holsten. Светлый, полулитровый. Откусываю дымящуюся сосиску и запиваю чуть горьковатой холодной жидкостью.

— А это что такое? — я указываю на выстроенную из танков колонну.

— Это музей.

— Так пошли посмотрим.

Ближний экспонат самый шикарный — первый отечественный трактор. Быстро взбираюсь на железное сидение, берусь за широкий руль. Что там говорить — древние знали толк в машинах! Пушки, танки, самоходки и даже самолёты. Долго лазим.

— Ладно, пора чапать дальше.

Бросаю последний взгляд на пережитки Великой Отечественной и догоняю Молю.

У входа во Дворец спорта кублится народ. Огромное количество легковых машин. Протискиваемся.

— Ну, что тут? — спрашиваю у парней.

— Ничего особенного. Только что закончился предварительный тур.

Людей не очень много. Примерно треть того, что была вчера.

— Надо что-то организовать поесть.

— Хорошая мысль. А у кого остались деньги?

Появляются некоторые разногласия. Ищем спонсора, находим его в лице Сергея — он достаёт десять долларов и отдаёт их Лёше.

— Я схожу за хавчиком, — вызывается Руслан.

Все смотрят на него с недоверием. Всем понятно, что Руслана одного отпускать нельзя.

— Я пойду с тобой, — говорю я.

Лёша тут же протягивает мне деньги.

— На, — говорит он, — возьмите похавать и бутылку.

— А лучше две. Нет, ну что такое бутылка водки на пятерых?! — Рома демонстрирует ужас на своём лице.

«Действительно, — думаю я,— что же это за свинство? Ведь Роме одному нужно бутылку».

— Ладно, — говорю я, — будем исходить из обстоятельств. На что хватит, то и купим.

— Водка дорогая, — говорит Руслан уже в универсаме. — Пошли походим по ларькам, должна же быть и у них.

Прогнозы Руслана не оправдываются. Обходим полтора десятка ларьков и везде нам говорят одно и тоже:

— Нет, нет! Водкой не торгуем.

— Только в универсаме...

Переглядываемся с Русланом. Что за чёрт! Как так вообще может быть?! Милая харьковская бадяжная водка, где ты? Где?! Делать нечего, возвращаемся в магазин. Хлеб, колбаса, консервы, пара бутылок. Вроде всё. Руслан клянчит на сигареты. Уступаю.

— Ну что, взяли что-нибудь?

— Всё взяли. Пошли хавать.

Оккупируем в гримёрке стол, раскладываемся. Рома откупоривает бутылку.

— Ну, чтобы хорошо сыграть в финале.


Время снова тянется сонно и однообразно. Тихо дремлю в кресле.

— Э-э, Немец,— кто-то толкает меня в плечо.

— Ну что там ещё?

Это Сергей.

— Сейчас будут объявлять победителей, — говорит он.

— Каких победителей? Ещё финала не было.

— Они уже выбрали победителей по предварительному туру.

— Ну пошли, посмотрим.

Я неторопливо поднимаюсь и бреду за Сергеем. Не то, чтобы мне уж сильно хотелось узнать имена победителей, но это хоть какое-то развлечение.

— Участникам фестиваля просьба собраться возле пульта, — объявляет один из ведущих.

Собираемся. «Каламитусов» видно за версту. Они прикалываются с каждого пустяка и смеются чуть громче, чем следовало бы.

— Так ребята, — продолжает ведущий, — призы будем вручать потом, когда вы будете играть в финале, а сейчас я вам предварительно объявлю, кто какое место занял. Значит, начнём с третьего... Третье место заняла группа Крем Брюле из...

Его перебивают. Перебивают эти самые ребята из Крем Брюле — они поднимают необычайный крик и визг. У ни на вокале девчонка, и, насколько я понял, с басистом у неё очень тёплые отношения. По крайней мере, в данную секунду, то ли на радостях, то ли по привычке они довольно откровенно целуются.

— Второе место, — продолжает ведущий, — жюри отдало команде под названием Розовый сад. Город Белгород...

Эти парни намного серьёзнее. Если они и обрадованы, то особо своих чувств не проявляют. Но играют они действительно хорошо. Эдакий боевой разудалый хард. Второе место они заработали честно.

— И первое место мы единогласно присудили команде под названием Mirandolla из Харькова...

Мы заорали. Моя сонливость вмиг исчезла, и я как-то вдруг понял, что ору вместе со всеми.

— Mirandolla, это не последний ваш приз, — ведущий смотрит на нас, улыбается и ждет, когда стихнет наш рёв. — Отдельный приз получит Захарченко Алексей, как лучший барабанщик фестиваля.

На Kalamitos Кlang больно смотреть. Всё равно, что пообещать ребёнку игрушку, а потом показать болт. Только их Рома выглядит хорошо, по крайней мере, он не делает из этого трагедии.

— Я из–за этого фестиваля на концерт не явился в Харькове, — жалуется мне Постэр, — теперь меня с работы выгонят...

Ответить ему нечего. Да, в общем-то, я не совсем понимаю связь между фестивалем, его работой и обидчивостью. Не дали приз за вокал — это мне понятно намного лучше, но его не дали также и Роме (я надеялся, что Рома прокомментирует сие безобразие, но он геройски промолчал), а с Ромой я Постэра даже не сравниваю. И потом, не я сидел в жюри и распределял места. Но понятно мне и ещё кое-что: не будь здесь Mirandolla, им, глядишь, и светило бы что-нибудь, но с этим я уж точно ничего поделать не могу.

Мы сыты и удовлетворены. Больше не нужно доказывать, не нужно драться. Это расслабляет, убивает энергию.

— А сейчас группа, которая получила первое место на нашем фестивале Belgorod Open, Mirandolla!

Мы прыгаем и трясём хаерами, но это понарошку. Просто играем, расслабленно.

— ... и их приз — телевизор Sharp.

Мне вручают коробок. Передаю его Лёше, вернее он у меня его отбирает.

Концерт окончен. Народ подходит, благодарит, зовёт. «Приезжайте, приезжайте ещё! Организуем!» Рома расписывается налево и направо. Доволен. Лёша демонстрирует свои новые палочки. Целых два комплекта. Zuldzun. Одна пара чёрная, другая белая.

— Я знаю, почему они мне приз дали, — говорит Алексей, — потому что я соло играл. Ни один барабанщик соло не играл. То есть, я крут.

Киваю в знак согласия. Конечно, крут! Кто ж посмеет спорить?

— А в общем, — продолжает он, — эти палочки для меня лёгкие. И короткие. Ну да я не против. Будет хоть чем на репетициях играть, а то уже одни щепки остались.

Со следующей ночевкой выходит недоразумение — в лагерь мы не попадаем. В конце концов, добиваемся разрешения переночевать прямо тут, в гримёрке. Сидим, поглядываем на телевизор. За стеной шарабанит дискотека. Народа на ней раза в три больше, чем было на концерте. Что поделаешь, мажорство процветает.

Ждём тишины, хочется отдохнуть.

— Жека, иди сюда, — машет мне Рома рукой. Он уже откровенно пьян.

— Что?

— Телевизор пока будет стоять у меня.

— То есть?

— Ну, пока мы его не продадим, он постоит у меня.

— А парни как?

— Лёша не против.

— Посмотрим...

В ситуацию я въехал полностью, меня просто взбесил стиль изложения: приказно-утвердительный.

Я подхожу к Лёше.

— Что там Рома мудрит насчёт телевизора?

— Он хочет, чтобы тот постоял у него дома, пока Серый его не продаст. Это всё для его матери, — подтверждает он мои догадки. — Он говорит, что для неё это будет сильным доводом в пользу Роминого занятия музыкой. Но с другой стороны — моей матери тоже было бы приятно посмотреть на телевизор... И потом, как это Серый будет продавать телевизор, когда тот находится за сто пятьдесят километров от него? Короче, всё это ерунда.

«Всего час назад никто и не думал, что возможна такая проблема, — думаю я.— Не успели заработать, уже не можем поделить!»

Дискотека заканчивается. Я взбираюсь на деревянный стол, закутываются с головой в куртку, и почти сразу засыпаю.


Утро давит в плечи и рёбра жёсткой поверхностью стола. Но это не самое худшее — где-то там, за дверью, морозильные установки дышат на хоккейную площадку холодом, а тот протискивается сквозь щели в комнату и лезет под одежду. Подымаюсь. И рад бы поспать, да невозможно.

Выхожу. Там, где нет щитов, лёд почернел от окурков, плевков и банок. Типичное поле боя.

Смотрю на огромное электронное табло. Пять ноль две. Ещё час можно было спать. Зевота раздирает пасть. Вздыхаю и взбираюсь на сцену. Тут всё ещё как вчера. Ничего не отключено, ничего не убрано. Колонки, усилители, сама сцена — всё-всё замерло, ждёт. Безумно тихо. Будто и не гремело это каких-то восемь часов назад, словно проснувшийся вулкан.

Медленно пробираюсь. Комб, который я вчера завалил, усилительная стойка, на которую вчера то... со всего маха. А что это там на ней? Да, это мне не мерещится — стойка оказалась дюралевой; там, где я стоял, остались глубокие вмятины. Ничего, выровняют... Справа барабаны, они притихли и стушевались. Барабаны — создания очень самолюбивые, и если им нечего сказать, они сильно переживают… За ними — погасшие разноцветные фонари. Куча всевозможных шнуров.

«Может прихватить парочку?» — посещает меня крамольная мысль. После некоторого колебания отгоняю прочь.

Из гримёрки выходит Лёша. Он тоже выспался — это написано на его лице.

— Лёша, — говорю, — а ведь пластики на барабанах «Премьер».

— Да я уже думал... Стрёмно как-то. Руслан, кстати, потянул целый пакет.

— Что там?

— Шнуры, джеки.

— Руслан своего не упустит.

— Ты бы видел, как он вчера пиво стащил у этого самого оператора. Из–под самого носа. Тот отвернулся всего на пару секунд и всё. Бедолага так расстроился, чуть не плакал. Ещё у Руслана, дебил, спрашивал, не видел ли он, куда делось пиво… Ты вчера, кстати, рано лёг. Пропустил много интересного. Мы напились, как свиньи.

— Что же тут интересного?..

— Тут после дискотеки столько пива осталось. Идёшь по льду, смотришь — банка стоит, поднимаешь — почти полная. Мажорская дискотека. Покупает себе «Bear Beer», делает глоток и выбрасывает. Посмотрел бы ты на Руслана. В одной руке «Amsterdam», в другой «9,8». Отхлёбывает по очереди, орёт песни и спотыкается на каждом шагу.

— Пошли их будить, пора домой.


Стоим на перроне. Через три колеи поезд. Руслан бегает от вагона к вагону и просит проводников довезти нас до Харькова. Даже Лёше понятно, что Русик прикалывается — за те копейки, которые он предлагает, никто на нас и смотреть не хочет. Но Роме не до приколов. Он с бодуна, не выспавшийся, замёрзший и голодный.

— Придурок, — цедит он сквозь зубы. — Какого хрена он носится, как идиот?! Он что, не понимает, что нас никто не возьмёт? Нет, он меня уже просто достал! Ну посмотрите, он же ненормальный!

— Рома, чего ты кипишуешь? — говорит Алексей.

— Он меня достал!

— Чем это он тебя достал? Попустись! — Лёша повышает голос. — Что, звёздочка засяяла? Боженько ты наш! Слово тебе не скажи, криво не глянь! Чем тебе Руслан не угодил? Стоим, ждём электричку. Ему охота побегать, пусть бегает!

Рома затыкается. Я молчу. Бывает.

Подходит электричка.

— Русик, давай сюда! Отчаливаем!

Уже в вагоне перерываем сумки и на общую радость находим банку шпротов, банку паштета, батон и кусок колбасы. Агрессивно набрасываемся на завтрак.

— Руслан, — говорю я, — ты зачем у оператора пиво стащил?

— Да я как-то само собой. Мне потом даже неудобно стало: он так расстроился. Хотел было уже вернуть назад.

— Надеюсь, не вернул?

— Нет, конечно.

— А шнур покажи.

— А–а! — Руслан расстёгивает сумку и, довольный, протягивает мне пакет.

Заглядываю. Метров семь прекрасного гитарного шнура. Жменя джеков. Тоже хорошие.

— Ну наконец-то у тебя будет свой шнур, — говорю я ему. — Кстати, два джека я у тебя заберу.

Лицо Руслана омрачается.

— Да ну! А если мне понадобятся?

— Куда это они тебе понадобятся? — возмущаюсь я. — Два джека на шнур, один про запас, а два мне.

— Ну Жека!

— Что «ну Жека»! Как я тебе, так и шнур и джеки. Свои, от сердца! А он теперь ко мне задницей!

Руслан недовольно сопит, потом таки соглашается.

До Казачей Лопани доезжаем без происшествий. Харьковская электричка уже подана. Мы врываемся в вагон и плюхаемся на скамейки. Практически сразу электричка отправляется.

— Ну и отлично, — говорит Моля, — через час будем дома.

Сидим, дремлем. Сказывается напряжение последних двух дней.

— Предъявите билеты, — слышится вдруг ненавистный голос.

Открываю глаза.

— У нас нет билетов, — говорит Лёша.

— Платите штраф.

— И сколько?

— По тридцать тысяч рублей.

— У нас нет рублей. В гривнах это сколько?

— Сорок.

— Что «сорок»?

— По сорок гривен с человека.

— Ты что, отец?!

— За такие деньги мы могли бы вертолет нанять!

— Так, мне тут с вами нечего разговаривать. Выходите.

— Куда «выходите»? — не унимается Руслан.

— Быстро давайте, а то милицию позову.

— Ну зовите, — говорит Руслан, — может милиция посговорчивее будет.

— Мы музыканты, едем с фестиваля, — вставляет Серёга.

— Мне всё равно, откуда вы едете. Платите или вставайте.

— Нет, ну это просто жопа! — кипятится Сергей. — Я сейчас сниму тебя для Харьковского телевиденья: «Как нас провожал Белгород»!

Серый достаёт камеру и наводит на контролёра.

— Снимайте, что хотите делайте, только выходите, выходите, — упорствует тот.

— Покажите ваше удостоверение, — снова вклинивается Руслан.

— Выходите.

— Нет, удостоверение покажите.

— Граждане, помогите, — причитает Моля, обращаясь к пассажирам. Те с интересом наблюдают за происходящим. — Победителей фестиваля «Belgorod Open 96» выгоняют из электрички. Дядя контролёр хочет нас побить!..

— Нет, ну кто вы такой! — уже повышает голос Руслан.

— Вам показать удостоверение?

— Да.

Он лезет в свой бумажник.

— Давайте приз отдадим за билеты, — говорю я, поднимая трофейный телевизор. Иду с ним в тамбур.

Там уже Рома и Лёша.

— Я ему сейчас в рыло дам! — кипятится Лёша.

Серый всё снимает, тыкая объектив прямо в контролёрскую морду. Руслан деловито зажал во рту колпачок и записывает той морды имя–отчество. Потом подходит вплотную к видеокамере и говорит:

— Это был Потапенко Пётр Михайлович! — делая ударение и растягивая последнее «ич».

К месту происшествия с воинственным видом протискивается Алексей.

— Ещё не надоело?! — сходу наезжает он на Петра Михайловича.

За нас вступается население. Женщины, бабушки. Получив удовольствие от представления, решили отдать дань актёрам.

— Ну ладно вам, оставьте вы их...

Правда, начал возбуждаться какой-то старый хрыч, дескать, молодёжь обнаглела, ездит бесплатно, но его быстро осадила одна из пассажирок:

— Молодежи стипендию не платят. А ты, старая развалина, катаешься бесплатно, так хоть не гадь на людей!

Дед заткнулся. А женщина, кстати, тоже ехала зайцем.

Кое-как утрясается. Смакуя происшедшее, доезжаем до Харькова. Электричка, звякая и дергаясь, причаливает к Южному.

— Ну всё, пока.

— Увидимся.

— Когда репетиция?

— Во вторник.

— Ты заедешь?

— Если получится.

— Так значит, на репетиции?

— Да.

— Текст возьми на новую вещь.

— Хорошо.

— Ну давай...

Я вскидываю на плечи рюкзак, беру кофр и топаю на трамвай.

«ЧТОБЫ НЕ БЫЛО ПРОБЛЕМ...»

Рома смотрит на меня. Он ошарашен. Его рот приоткрыт, и оттуда несёт водочным перегаром, но в целом он ещё не сильно пьян. Высказанная мною фраза просачивается в его сознание. Сей процесс я наблюдаю по его глазам: в них рождается осознание.

— Что?! С Кинчевым?! — наконец кричит он. — Что все это значит?

— Именно то, что я сказал: как ты смотришь на то, чтобы поиграть с Алисой?

— А–а!! — Рома подпрыгивает в припадке восторга. — Хорошо я на это смотрю! Хорошо!!

Подходит Лёша.

— Что тут происходит? Чего ты орешь? — осведомляется он.

— У нас есть возможность выступить с Алисой, — говорю ему.

— Да-а? — Лёша расплывается в улыбке. — А кто это всё организовывает?

— Помнишь девчонок, которые ездят с Деваканом? Света и Зоя.

— Не очень.

— Ну, не важно. Это они устроили. Короче, у организаторов концерта Алисы в Харькове есть возможность поставить одну Харьковскую команду. Они предложили Девакану, но те не могут собраться. Они там поразъехались все. В общем, девчонки пришли ко мне и говорят: Женя, как ты относишься к Косте Кинчеву? На что я ответил: ну, я бы попил с ним водки.

— Подожди. Так это же через неделю. Афиши Алисы уже висят по всему городу.

— Да, в субботу.

— Правда, у нас малость разные стили. Но затусоваться с Алисой — это по любому круто, — говорит Лёша.

— По любому,— соглашаюсь я.

— С Алисой! Да вы понимаете вообще, что это такое?! — возмущается Рома. — Кинчев! Я же его ещё в школе слушал! Да я половину его песен знаю!

Кто как — не знаю, но я то уж понимаю точно.

— Да...— соглашаюсь я с Ромой.— С Алисы я начинал. Это была первая роковая команда, принятая моей неспокойной душой. Исток, так сказать.

— Подождите! — говорит Лёша.— Как вы будете играть на одной сцене с Алисой? Вы ж лохи! Вы же играть не умеете!

— Сам ты лох! Аппликатура! — огрызается Рома. — Кто пустил Слэша за барабаны?*

— Реклама, ребята, реклама. Вы представляете, какая это реклама? — говорю я.

— Нет, ну затусоваться в их толпе дело полезное. Половину из них мы мигом перекуём в своих фэнов, — заверяет Алексей, а он слов на ветер не бросает. — Только если бы вы ещё играть умели...

— Серый просто обоссытся от счастья, — вставляет Рома. — Только узнает и тут же наделает в штаны.

— Лёша, ты когда поедешь домой?

— Завтра.

— Ты Серому скажи, чтобы водки брал побольше.

— Скажу. Что мы играть то будем?

— Что-нибудь попроще. Небо, Rebel, Ку-клус-клан, Скорость. Что там у нас ещё рокенрольное?

— Наша самая лёгкая вещь, — смеётся Лёша, — в десять раз тяжелее самой тяжёлой вещи Алисы.

— Ну почему, — вставляет Рома, — у них же были хардовые боевики.

— Были, — подтверждаю я, — да только приезжают они сюда со своим последним альбомом.

— «Джаз» который?

— Именно.

— Ну, что ж...


Времени почти двенадцать. Малость опаздываем.

ДК «Железнодорожник» смотрит на нас огромной стеклянной стеной. Спокойно смотрим ему в ответ. Подумаешь! Сегодня мы им покажем, что такое rock-&-roll.

— Ну, наконец-то! — восклицает Света.— Мы уже думали, что вы не придете.

— Володя уже спрашивал о вас, — продолжает Зоя.

— Кто такой Володя?

— Ну, это он и организовал ваше выступление.

— Ясно.

Заходим в холл, складываем в углу сумки и кофры.

— Пошли в зал, глянем, что там за аппарат, — предлагает Лёша.

Отстраивают барабаны. Лёша не мешкая влезает на сцену, о чём-то говорит с барабанщиком. Потом возвращается.

— Ты знаешь, что он сказал? — спрашивает он.

— Это Шапранов?

— Да. Я попросил у него посуду и рабочий, и знаешь, что он сказал?

— Ну?

— Двадцать баксов.

— Ясно.

— Да я за двадцать баксов пластик на рабочий куплю!

— Ну, и что делать? Посуды то у тебя нет.

— Денег нету тоже.

Некоторое время молчим. Потом мне в голову приходит мысль.

— Слушай, у меня ключи от клуба с собой. Можем мотнуться за Савельевской.

— Да. Давай так и сделаем.

— Ну, тогда пошли.

— Куда это вы собрались? — спрашивает Сергей.

— Мы слётаем за тарелками в клуб.

— Это надолго?

— Я думаю, за час вернёмся.

— Не задерживайтесь.

Выходим из ДК и идём через мост. Снег скрипит под ногами. Он сухой и пушистый. Ветер трогает его, гладит, и от этого по снегу, как по воде, бегут еле заметные волны.

Возвращаемся довольно быстро. Я несу рабочий барабан, Лёша кофр с тарелками. Заходим в холл и натыкаемся на негодующего Рому. Он обижен, рассержен и трезв.

— Вы знаете, что мы уже не играем?! — заявляет он.

— Погоди. Что случилось?

— Мы сидим в зале, когда подходит какое-то чмо и говорит: «Вы кто?» Я говорю: «Mirandolla. Мы сегодня играем тут!». А он мне: «Вы не играете. И вообще, освобождайте зал!»

— А кто он, вообще, был?

— А кто его знает.

— А девчонки где?

— Пошли выяснять, что всё это значит.

— И что теперь делать?

— Ждать, — заключаю я.

Сидим на сумках, окружённые туманом непоняток и тревогой облома. Поглядываем на часы. Начало концерта тревожно приближается.

— Та, короче! — психует Рома.— Это уже всё! Никто нас не пустит на сцену!

— Не кипишуй. Посмотрим.

— Но отстраивать звук нам точно не дадут, — говорит Руслан.

— Да,— соглашаюсь с ним. — Но мы не в том положении, чтобы диктовать условия.

— Вон! Вон тот мужик, который выгнал нас из зала! — Рома указывает на идущего по коридору человека.

Человек в дублёнке, ботинках и в чёрных джинсах. Он торопится, на ходу что-то отчаянно объясняя нашим девчонкам. Те спешат за ним, пытаясь вставить хоть слово, но это у них не очень то получается.

— Вы ещё здесь?! — бросает он нам. — Я же сказал вам: вы играть не будете!

— Одну минутку, — говорю я.

— Нет у меня времени!

— Мне не нужно ваше время, мне нужен ответ на один вопрос. Вы, вообще то, кто?

— Я? — он останавливается и поворачивается ко мне лицом. — Я тут старший.

— Мы договаривались с Володей. Кто тогда Володя?

— Володя мой подчинённый, и о том, что он вас пригласил, я впервые слышу.

— Но как же так? — вопрошает Света, — мы ведь договаривались. Он ведь ничего не говорил про вас.

— Ну а я теперь не в состоянии решать этот вопрос! — он поворачивается и идёт по коридору.

— Короче, это всё! — кипятится Рома.

— Я ему сейчас морду набью! — говорит Лёша с тихой решимостью и в два шага догоняет его.

— Вы знаете, — говорит он веско, — мы между прочим приехали из Первомайска. А это не ближний свет.

Не знаю, почему из всего обилия аргументов Лёша выбрал именно этот. Но, в конце концов, выбор, очевидно, не имел решительно никакого значения. Тем более что это чистое вранье. Главную роль сыграла физиономия Алексея. С виду спокойная, она говорила о возможных увечьях несчастного администратора, о чём тот в момент и догадался.

— Так вы издалека приехали? — говорит он изменившимся голосом.

— Да!

— Так это же другое дело! Но, ребята, только если Кинчев будет не против... Оставайтесь. Если что, скажете, что Валера разрешил.

— Мы уже говорили с Алисой, — говорит Света, — они не против. Только чтобы звук не трогали.

— Ну, тогда оставайтесь, — ещё раз говорит Валера и собирается уйти.

— Валера, — останавливаю его, — а нельзя ли нам что-нибудь вроде комнаты, вещи сложить.

— Сейчас сделаем. Подождите, я пришлю кого-нибудь, вас проводят.

Он уходит.

— Я же говорил, что его нужно попустить, — говорит Лёша, — сразу другой человек.

— А вот и Кинчев...

Кинчев идёт по холлу в окружении солидной свиты. Он худ и бледен. Лицо почти белое.

—Наркотики его доконают, — говорит Рома.

—Пожалуй...

В выделенной нам гримёрке усаживаемся за стол, вываливаем сало, картошку, пару сухих батонов, бутылку водки, принимаемся ждать начало. В углу замечаю симпатичный картонный ящик. Из чистого любопытства аккуратно вскрываю, заглядываю внутрь.

— Что там? — спрашивает Лёша.

— Шампанское. Полный ящик шампанского.

— Здорово! — кричит Руслан и лезет пятернёй внутрь.

— Руслан, держи себя в руках! — я отбираю у него бутылку и возвращаю на место.

На руслановой физиономии боль утраты и досада. Но ему не впервой переносить лишения и невзгоды.

Чуть позже заходят девчонки.

— Кинчев не возражает против вашего выступления. Только у них поезд вечером, поэтому они отыграют свою программу и уедут, — говорит Света. — У вас будет двадцать минут в конце.

— И ещё они беспокоятся, чтобы звук не испортили, — продолжает Зоя, — поэтому вам придется играть без отстройки.

— Отыграем без отстройки.

— Прикинь, мы в конце! — смеётся Лёша. — Алиса будет нас разогревать!

— По тяжести так и положено...

Начинается концерт. Выхожу пару раз посмотреть. Алиса как Алиса. Возвращаюсь. Жду.


— Ребята, приготовьтесь, у них последняя песня, — говорит Света.

— Да готовы, готовы! — отвечает Рома. Он еле заметно улыбается и подёргивается, будто у него внутри происходят микро взрывы, возмущения которых заставляют ромины мышцы непроизвольно сокращаться.

Я стою у дверей и смотрю сквозь щель на спину Кинчева. Спина усталого человека.

Всё, пошли! Руслан выходит первый. Его комб стоит в дальнем углу и Руслану бежать через всю сцену.

— Где можно запитаться? — спрашиваю у техника.

— Да, где хочешь. Вон розетка свободная.

Я втыкаюсь в комб и пробую звук. Звук есть.

Толпа орёт. Орёт истерически. Она хочет Кинчева. Толпа хочет Алису и совсем не хочет нас.

— Fuck! — слышу я из зала.— Алису! Алису!.. Пошли со сцены!!

Я пока не очень обращаю внимание, я занят гитарой. Зато Рома обращает. Рома не может не обращать. Он орёт им что-то в ответ, но толпа непреклонна.

— Позови Кинчева!!! — орёт она.

Рома вдруг бросает микрофон и убегает за кулисы. Народ малость угомоняется, в надежде, что Кинчев все же выйдет. Тем временем Лёша установил свои педали и выстрелил в толпу длинной пулемётной очередью. Помогло: народ притих ещё сильнее.

Возврашается Рома. Кинчева нет. И тут нам вырубают звук. Это всё начинает бесить. Я прыгаю по сцене и ору благим матом. Ору на операторов, на толпу, на организацию. Рома орёт не меньше меня. При этом он делает такое лицо, что первые ряды уже просто не осмеливаются кричать что-то против.

Наш с Ромой дуэт приносит результаты. Нет, нам не включают звук, но толпа как-то сразу перешла на нашу сторону. Выкрики с требованиями Алисы стали одинокими и какими-то жалкими. Теперь братва орёт другое:

— Эй! Да дайте же ребятам сыграть!

— Как вы называетесь?

— Mirandolla.

— Как?

— Mirandolla!

— Mirandolla? Дайте Mirandolla сыграть!

Из за кулис появляется Валера. Вслед за ним выбегает непонятная женщина.

— Я директор этого клуба! — кричит она.

«Где же конец начальству в этом заведении?» — невольно мелькает у меня мысль.

— Вы кто такие?! Кто вас приглашал?! — буянит она.

— Как это кто?! — отвечаю ей довольно резко. — Валера, что это за дела?

Валера выглядит как последнее чмо. Ему и перед ребятами-музыкантами неудобно, и не лизнуть задницу начальству не может. На лице отражается борьба противоположных чувств. В конце концов, подхалимство побеждает.

— Ребята, давайте, чтобы не было проблем... — говорит он и мягко берёт меня под руку, подталкивает к выходу.

— Каких проблем?! — почти кричу я. — А сейчас что, всё нормально?!

— Давайте, давайте, ребята... Чтобы без проблем... — долдонит он.

Понятно одно: сыграть нам не дадут. Я снимаю гитару и выключаю примочку. Суки! Но с Русланом справиться не так уж просто. Он играет себе что-то на басу и полностью игнорирует крики начальства. С ним поступают жестоко: два омоновца выкидывают его со сцены. Если Руслан и сопротивляется, то заметить это невозможно — между двух здоровенных детин его практически не видно.

Рома красный, у него безумные глаза. Он готов перегрызть кому-нибудь глотку, и в первую очередь кому-то из этих, в серых мундирах.

Гримёрка наполняется матом и криками. Рома с носка отфутболивает стул. Тот летит к стене и с треском с ней соприкасается. Руслан не заставляет себя ждать: он лупит ногой в стол и тот подпрыгивает на месте. Но Руслану этого мало. Он хватает гранённый стакан и швыряет его в сторону. Но стакан не попадает в стену. В последний момент сие орудие алкоголизма выскальзывает и летит прямо в люстру. Свет гаснет одновременно с руганью. На плечи и голову сыпятся осколки.

— Так, ребята, — говорю я веско, — а теперь быстро собираемся!

Освещения из коридора достаточно, чтобы распихать своё барахло по сумкам. Делаем это с поспешностью бегущих от пожара евреев.

— Руслан, — тихо причитает Лёша, — что за выходки!..

— Всё, пошли!

Я выношу гитару, рюкзак и лёшин кофр с тарелками. Вспоминаю, что забыл рубашку. Возвращаюсь. Руслан и Лёша ещё там.

Взгляд случайно натыкается на картонный ящик... Ах, картонный ящик!

Резким движением вскрываю крышку. Шампанское. Хватаю бутылку и запихиваю себе в рюкзак.

— Ты что, шампанское берёшь? — спрашивает Лёша немного удивлённо, но, впрочем, с одобрением.

— Ну а что? — развожу я руками. В самом деле: что?

Зато Руслан времени на разговоры не тратит. Уверенно и целеустремлённо он запускает в оный контейнер обе ручищи и выуживает сразу две. В следующее мгновение стеклотара исчезает в руслановой сумке.

Я запечатываю ящик и взваливаю на плечи рюкзак.

— Сваливаем, парни, — говорю.

— Да, пошли.

Ребята ждут у выхода, малость нервничают.

— Надо девчонок предупредить, — говорит кто-то.

— Да. Я сбегаю. Подождите.

Девчонок я нахожу в зале. Они грустно о чём-то беседуют со звукооператорами. Отзываю Свету в сторону.

— Вы бы забрали свои вещи, а то мы там, в гримёрке, малость побуянили...

Она неопределённо кивает. Вся эта история расстроила их не меньше, чем нас. Я прощаюсь и убегаю.

На улице зима. Мороз и ночь. Снег всё также скрипит под ногами. В зубах обида, она тоже скрипит. В крови адреналин, но тот кипит, булькает.

— Ну ладно, парни, мне налево, — говорю я. — Увидимся.

— Давай!

Мы жмём друг другу руки и разбегаемся. Трамваи в такое время не ходят, ловлю тачку.

— Сколько?

— А сколько дашь?

— За трёшку довезёшь?

— Садись.

Едем.

«Чтобы не было проблем, чёрт возьми!..»

Домой идти не хочется. Заворачиваю к Юре.

— О! Жепа пришёл! — восклицает Юрец.

— Вот! — я ставлю на стол перед ним бутылку шампанского. — Трофейная. Только чтобы не было проблем!

— Какие проблемы!

TUBORG

Чудесно время между днем и вечером, тем более, если это время теплой солнечной весны. Солнце играет в пиве, которое мы не торопясь вливаем в свои желудки. И вместе с тягучей жидкостью в организм просачивается сама весна. Мы радуемся. Радуемся изнутри. Еще чуть-чуть и на нас распустятся почки.

Оперный театр. Смотрим винил и компакты. Это всего лишь повод, причина проветрить мозги.

— Если бы было больше денег, можно было бы взять пару бутылок вина, — делает Иван прозрачный намек.

Я внимательно смотрю на него. С чувством меры у него что-то не так.

— Иван, в общем, и от одной нам станет намного веселее.

Иван щурится на солнце, словно кот.

— Ну, тогда вернемся в магазин.

Тщательно выбираем. Вино должно быть такое же чистое и светлое, как и сегодняшний день.

— Нет, не годится. То есть на то что годится, нам не хватает.

— Я знаю прекрасный магазинчик возле театра. Пошли.

Идем. Смотрим. Слушаем.

Выставки. Картины. Люди.

— Ну, что возьмем? Может...

— Ваня, «Красный крымский». Вещь проверенная.

— Бери.

— Дайте пожалуйста... У вас случайно стаканчиков нет? Жаль. Спасибо.

— Стало быть, с горла…

— Ваня, предлагаю взять хот-дог.

— Я не против, но у меня все.

— Беру это на себя.

Спускаемся к площади. Стоим и смотрим, как темноволосая женщина, улыбаясь, поливает кетчупом и горчицей наши сосиски.

— Ну, что? Вернемся к Оперке?

— Угу.

— Ты что? Уже жрешь?!

— Ваня, я голоден. А ты что же, собираешься закусывать вино?

— Именно.

— Гадство. Придется присоединится.

Я несу в одной руке бутылку, а в другой откусанный хот-дог.

Трава зеленеет. Хочется сесть на нее.

— Иван, ты куда? Пошли напрямик.

—Женя, — Иван изображает кислую физиономию, — хоть иногда нужно соблюдать приличие.

Не спорю. А мог бы. Кому, как не мне, лучше знать Иваново приличие.

Сидим на бордюре, ногами на траве. Сзади Оперный, внизу Рымарская, справа метрах в тридцати, девчонки. Что-то пьют, смеются. Я втыкаю зубы в пробку. Безрезультатно.

— Может, тебе дать ключи? — заботливо спрашивает Иван.

В связке их несколько. Некоторые из них какие-то странные.

— Что это? — спрашиваю.

— Ключи.

— Я заметил.

— Двухсторонние, без верха и низа. Можно вставлять любой стороной.

Я выбираю ключ, самый обыкновенный, односторонний, с острыми частыми зубцами.

— Преимущество односторонних ключей, Ваня, — говорю я поучительно, — в том, что их можно использовать как пилу.

Я начинаю пилить пробку. Успешно. Иван сидит с приготовленным к употреблению хот-догом и нетерпеливо ждет бутылку. Растопыренная ладонь нацелена на нее, как лапа вратаря на шайбу.

Я смакую. Черно-красная жидкость наполняет рот, льется в желудок.Ваня глотает, удовлетворенно хмыкает.

— Надо сказать, вино что надо. Вкусно, а главное спирта не чувствуется.

— Ваня, — я возвращаю нравоучительный тон, — портвейн «Красный крымский» проверен долгими феодосийскими испытаниями. Он прошел их с честью.

Говорим некоторое время о винах, потом о разных попойках. Пьянеем.

— Пошли, Иван, познакомимся, — я киваю в сторону прекрасного пола. — Похоже, они тоже по вину выступают.

— Да ну, Жека, как-то не удобно.

— Ещё как удобно! — я прикладываюсь к бутылке и встаю. — Подходи следом.

— Привет, девчонки. У меня есть пол бутылки.

— А у нас тоже пол бутылки, но значительно хуже.

Я читаю этикетку.

— «Изабелла». Не так уж плохо.

— Нас обманули, это не «Изабелла». Это Розовое столовое. Но зато у нас есть шоколад и печенье. Угощайся.

— C удовольствием. Я бы предложил вам хот-дог, но его остались понты.

Давай! — кричит средняя — видать бедняжка изголодалась на шоколадной диете — и я, улыбнувшись, грустно расстаюсь со своей сосиской.

«Иван таки доел свою, — думаю я со злостью. — Ничего, компенсирую шоколадом».

И я налегаю на шоколад.

Подходит Иван, и мы болтаем о чем-то. То есть ни о чем. Допиваем и наше и их. Обмениваемся именами, хотя это лишнее: уже через минуту я помню только одно: Эльвира. Да и то зря. На Эльвиру она не тянет. Говоря откровенно, не тянет она даже на Маню.

— Ладно, девчонки, мы отчалили. Счастливо!

— Пока!

И чуть позже.

— Я думал они посимпатичнее.

— Ну, почему же... та вон, крайняя, с которой я о кинематографе трещал, сошла бы...

«Уверен, — думаю я, — когда ты, Ваня, напивался сильнее, сходили и не такие».

Молчим. Парк дышит, пахнет прошлогодней листвой. Терпкий плотный запах. В духе весны. Люди кругом. Облепили все лавочки и пеньки. Боятся пропустить. Трезвеем. К этому времени дотопали до Научной. Взгляд случайно падает на яркую вывеску: TUBORG.

— Ваня, смотри. Похоже, тут Tuborg на разлив.

— Пошли узнаем.

Заходим. В предбаннике стоит бильярдный стол. Разноцветные шары и широкие лузы. Американский вариант. Проходим дальше. Первый зал маленький. Незаметная дверь и еще один зал, чуть больше первого. Прохожу туда. Освещение тусклое, алое. Не штукатуреные стены, голый красный кирпич. Задняя затянута черной драпировкой. Там же стоит старое пианино, басовый комбик, лежит тромбон. Вдоль стены полки, на них всякая всячина. Например, книга Леонида Ильича «Поднятая целина». Далее на стене гитара, крест на крест кларнет и скрипка.

— Жека, пошли сходим в общагу. Я денег возьму.

Тут же реагирую. Ясно: Ивану тут понравилось.

Вернулись быстро. Наверное чересчур: охранник незлобно, но пристально смотрит на меня. Я, понятное дело, спокойно смотрю в ответ. И уже проходя мимо, он отводит глаза и почему-то мне кивает. Киваю тоже.

— Ты что, его знаешь? — спрашивает Иван уже в баре.

— Да нет. Я наверное выгляжу респектабельно. — На мне далеко не новые джинсы, пыльные кроссовки и мятая куртка. Все черное и это немного компенсирует прорехи в обмундировании, но это, конечно, не костюмы и рубашечки холеных завсегдатаев.

Иван берет дело в свои руки.

— Девушка, нам здесь заказать, или вы подойдете?

— Проходите, пожалуйста, за столик. Вас обслужат.

Заходим. Плюхаемся за крайний. Хорошо. Уютно. Подходит официантка. Иван продолжает двигать инициативой.

— Девушка, как вас зовут?

— Карина.

— Что вы нам предложите?

— Пиво Tuborg, Heineken. К пиву фисташки, чипсы, орешки.

— Два пива, две порции чипсов. И, может быть, — это уже мне, — что-нибудь покрепче?

— Иван, с этим позже. Пока по пиву.

— О'кей. Значит два пива, чипсы и пачку сигарет.

Карина стройная и симпатичная. Она тщательно записывает заказ.

— Скажите, а как у вас можно поиграть в бильярд?

— Это нужно решать с нашим охранником.

— Отлично.

Пиво светлое, бледно-желтое, со слоем плотной белой пены с палец толщиной. Безумно вкусное. Мы берем румяные хрустящие лепестки, отправляем в рот, неспешно запиваем. Соль вступает в реакцию с пивом и оседает в сознании ощущением нирваны. Нас переполняют различные чувства, преимущественно наслажденческого характера.

— Ух! — не выдерживаю я.— Пиво — без слов.

— Вот это пиво, — Иван стучит пальцем по своему бокалу, давая понять, что именно это пиво он имеет в виду, — это пиво...

Он так и не договаривает. После каждого глотка он щурится, вертит головой и ухает.

Наконец немного отходим от вкусового шока.

— Надо сразу счет попросить, — беспокоится Иван, — чтобы знать, на что еще можно рассчитывать. Ну, в общем, я думаю: гривен семь. Ну, восемь... Карина! Не могли бы вы сразу принести нам счет?

— Конечно.

— Пожалуйста.

— Вот увидишь, — это мне, — гривен восемь. По две за пиво, по полторы за чипсы, ну и сигареты...

— Ваш счет: двадцать три гривны.

Я чуть не захохотал. Иван смотрит на меня. Этот взгляд я знаю, он говорит: что ржешь, сволочь! Но злобы в этом нет. Ему классно. Он спокойно отсчитывает деньги.

— Тут двадцать четыре, — говорит он девушке.

— Спасибо, — говорит та и дарит Ивану улыбку. Такая улыбка как раз и стоит гривну, но Иван, похоже, ее даже не замечает.

— Я не понял, — он поворачивает ко мне свою озадаченную физиономию.

— Ваня, — меня все больше и больше это веселит, — там была гривна. Если ты хотел дать ровно двадцать три, ты мог это сделать. Она подумала, что это чаевые.

— Вот гадство! — говорит Иван где-то даже с уважением. — Главное, как так и надо.

Ищем охранника и расспрашиваем насчет бильярда. Ваня против: он не умеет и не любит. Убеждаю его:

— За такие деньги мы просто обязаны поиграть.

В конце концов, соглашается. Платить за игру не нужно. Забиваешь очередь, потом играешь. Тянем пиво, наблюдаем, как пьяная парочка катает шары. Мы следующие. Я подсаживаюсь к охраннику, тому самому, который со мной здоровался, расспрашиваю о правилах американского пула. К началу нашей партии я твердо их знаю.

Партия получается однобокой. Шары в основном забиваю я, да и то с трудом. Пиво шевелит организм. Мы с умным видом вставляем в зубы сигареты и важно пускаем дым. Иван ворчит, что это была плохая идея. В конце концов, отдаем кий следующей паре и идем играть в нарды. С этим у нас значительно лучше.

— Было бы не плохо повторить.

— У меня осталось четыре гривны, — сообщает Иван.

— У меня кое-что есть. — Я достаю из кармана деньги и отдаю их Ивану. — На, расплатишься.

— Всего двенадцать. Хватит?

— Сейчас узнаем. Карина!

— Да.

— Кариночка, мы малость не рассчитали с деньгами. Вы не могли бы нам сказать, сколько стоит бокал пива? Я боюсь, нам не хватит.

— Шесть, семьдесят пять.

— Понятно, а что мы можем взять на двенадцать гривен?

— Вы можете взять два маленьких.

— Отлично. Принесите два маленьких.

— С самого начала она могла предложить нам маленькие, — доверительно сообщает мне Иван. — У них тут так принято. Это тоже самое, что и гривна на чай.

— Вот, вот. Когда она принесет счет, не требуй мелочь на сдачу.

Сидим. Стучим костяшками нард. Пиво выпили. На остатки взяли по коньяку. Уходить не хочется. Тут слишком уютно. Из дальнего зала слышатся аккорды фоно. Заглядываю туда. Почти полный зал, музыканты разогреваются.

— Пошли зайдем, — говорю я Ивану, — послушаем.

— Конечно.

Садимся за крайний столик. Все что у нас осталось — это полупустая пачка сигарет. Сидим, слушаем. Ребята играют джаз. Играют хорошо. Пианино, безладовый бас, барабан, тромбон. У столика перед самыми музыкантами сидят две девушки. Одна из них вдруг встает, берет микрофон и начинает петь. Это шанс. Я подрываюсь и беру курс на дальний столик.

— Не возражаете, если я присяду?

— Нет, пожалуйста. — Голос мягкий, но уверенный. Короткая стрижка, алая помада, темные глаза, светлая одежда. Совершенно не помню, что это было: платье? блузка? Что-то светлое.

— Ваша подруга хорошо поет.

— Мне тоже нравится. Но мы пока не подруги — только что познакомились.

Слушаем. Слушать есть что.

— Я больше люблю гитарную музыку, наверное, потому, что я сам гитарист. — Пожимаю плечами, будто тот факт, что я музыкант, прорвался чисто случайно. Конечно же, попал в цель.

— Вы тоже музыкант?

Киваю. Некоторое время разговор течёт в выгодном для меня русле.

Подходит Иван.

— Жека, я пойду. Все, пока.

Немного странно. Само собой я не могу уйти в самый разгар движения.

— О'кей, — говорю, — я зайду.

Песня заканчивается. Я вдруг понимаю, что со стороны стратегии выбрал идеальный вариант: это ближайший столик к музыкантам. В паузах они непременно будут садиться за него. Это радует.

Вот и сейчас вокалистка кладет микрофон и садится напротив.

— Хорошо поешь, — говорю я ей.

Она благодарно кивает. Сидим некоторое время, потом она встает петь дальше. Я обращаюсь к своей знакомой:

— Как ее зовут?

— Вика.

— И она каждый день здесь поет?

— Нет, только по четвергам.

— А чем она занимается?

— Поет в хоре оперного театра.

— Хм... А вы сами чем занимаетесь?

— Учусь. Юракадемия.

Говорим некоторое время на моральные и этические темы. Слава богу, я вовремя останавливаюсь.

— Наверное, мы пытаемся говорить о чересчур серьезных вещах, для такого вечера? — обращаюсь я к ней.

— Да, наверное. — Она слегка улыбается. Хорошая девочка. Не глупая.

Пауза. Тромбонист садится. Он стройный, светловолосый, в синих широких джинсах. Черты лица четкие, конкретные. В ухе серьга. Он мне нравится.

— Тромбон, вроде, низковато для такого подбора, как бас и фоно. Труба бы прозвучала лучше, как считаешь?

Он смотрит на меня серьезно, секунду думает, потом кивает.

— Ты, наверное, и на трубе можешь? Губами те же фигуры крутить.

— Да... Губами тоже самое. Но на трубе надо бы потренироваться.

— Мне всегда казалось, что на тромбоне играть сложнее — нужно угадывать расстояние, двигая эту перекладину. А труба что? Три кнопки. Нажимай, да и все.

— Но дело в том, что двигать я привык, а нажимать нет. Поэтому нужно потренироваться.

Садится барабанщик.

— Ков-бел хорошо звучит, — говорю я ему.

— Настоящий, американский. — Он снимает его со стойки и протягивает мне. Указывает на клеймо. Made in U.S.A.

— Тридцать баксов. Новый сорок, — продолжает он рекламную компанию.

— Я скажу своему барабанщику, он вроде хотел купить, — обещаю я, не сильно-то веря своим словам.

— А где вы играете?

— Где придется...

Им пора играть, они встают. А я опять болтаю с девушкой из юракадемии. Говорю всякую чепуху и вдруг вспоминаю, что до сих пор не знаю, как ее зовут. Это меня обескураживает. Настолько, что я попервах не знаю даже, как задать этот самый вопрос. В конце концов, злюсь на себя и заставляю сказать хоть что-нибудь:

— Девушка, давайте познакомимся. А то сидим уже почти час и обращаемся друг к другу не иначе, как на вы.

— Давайте. Меня зовут Татьяна, — говорит она.

— Женя.

Мы улыбаемся друг другу. Я достаю пачку Malrboro, предлагаю. Не курит. Втыкаю себе в зубы, прикуриваю от горящей свечи. Свеча дрожит в моих руках, лужица расплавленного парафина качается влево вправо и вдруг прорывается из огненного заточения и струйкой течет вниз, на подставку.

— В общем, я тоже не курю… — я хочу еще что-то добавить, но вовремя затыкаюсь. Всегда опасно говорить лишнее.

Садится тромбонист. Я двигаю ему сигареты. Он берет, кивает мне. Долго и обстоятельно говорим с ним об Ал ди Меоле, Пако де Люсии, Стенле Кларке и о многих других великих музыкантах. Он жалуется на головную боль, затягивается немного нервно и всегда внимательно смотрит на меня, когда я что-нибудь ему говорю.

Подсаживается Вика. Я ей улыбаюсь. Силюсь вспомнить того самого... Трубача. Ну, известного... Ах, да. Прошу:

— Вика, а что-нибудь из Армстронга? — ужасное позерство. Армстронга я знаю пару-тройку вещей. Но главное ведь правильно подать.

— А мы уже играли, — отвечает Вика.

— Правда? — искренне удивляюсь я. Напоролся. — Я, наверное, не застал.

— Да, наверное, тебя еще не было. И они играют Армстронга. Вика время от времени посматривает на меня и тогда я ей улыбаюсь, подмигиваю и строю на морде подобие восхищения.

Армстронга я не различил. Но песню эту сегодня уже слышал. Это однозначно.

Как-то вдруг я понимаю, что пора сваливать. Глупо и преступно сидеть в кампании симпатичных и культурных девушек и не иметь ни копейки денег.

Я оглянулся по сторонам. Глянул на время. Да. Торчу здесь уже четыре с половиной часа. Мило, конечно мило. Но... Без лишних слов и прелюдий.

— Танечка, извини, я выйду.

— Конечно.

Вот так, даже не попрощавшись. Почти сбежал. На улице мягкая весенняя свежесть. За спиной еще слышны немного печальные аккорды фоно и чистый, будто льющийся, голос Вики.

Оборачиваюсь. Белая вывеска полукругом и на ней золотыми буквами: TUBORG.

RECORD

Иду по Бакулина. От Космической и туда, вверх. Здесь мне нравится. Улица старая, а потому уютная. Весна опять подводит. Мороза нет, но под ногами хлюпает жидкий снег. Выхожу на проспект и направо, вдоль здания института проектов (Гипросталь). Сам Гипросталь спрятался где-то внутри, укрывшись фасадом магазинов, салонов и офисов. Вот, пожалуйста: огромные золотые буквы на черно-белом фоне. Ювелирный. Классический стиль.

Проспект огромный и светлый, даже несмотря на эту серую погоду. За ним мой родной вуз. Со стороны он выглядит солидно, но я то знаю его...

Иду все еще прямо. Главный вход и за ним высокая арка и черные железные ворота. Во двор и сразу направо. Там незаметная двухстворчатая дверь. Потом небольшой предбанник и коридор. Потом налево. «Ком.121», — значится на открытой двери, и ниже, — «профессиональная студия звукозаписи».

Мы пишем альбом. Mirandolla пишет альбом. Уже месяц Mirandolla пишет альбом. Уже месяц я прихожу сюда каждый день без десяти три и ухожу в начале девятого. Кроме выходных, разумеется.

Ребята на студии зарабатывают двумя немного разными способами. Первый — непосредственно студия, второй — торговля. Торгуют чем попало, от яиц до грузовиков.

Из четырех комнат студии только одна отведена под торговый отдел — коридор.

Здороваюсь с ребятами из торгового отдела и прохожу в микшерскую. Там, отгородившись от мира горой аппаратуры, восседает Макс. Хотя, скорее, просто сидит.

Макс среднего роста, худощавый, в неизменно синей кофте. У него припухшие губы и чуть на выкате глаза. И то и другое было бы меньше заметно, если бы не их похмельная краснота. Он напоминает мне червяка Руви, ну, из той самой видеоигры. Такой же худой, белый и с выпученными глазами.

Рома уже здесь. Похмелье на его лице различается менее отчетливо — сказывается многолетняя тренировка. Но все же я вижу чуть заметную обвислость щек и припухлость под глазами.

— Привет, — я жму им руки.

У Максима еще есть работа. Доделывает. Плюхаюсь рядом с Ромой.

— Ну что? — спрашивает он.

— Ничего.

Рома цокает языком:

— Как у меня голова болит, это просто пиздец!..— При этом на его губах появляется еле заметная улыбка. Еще один жест, который я понимаю без слов — вчера они крепко напились, и ему было весело. У Ромы всегда ощущение радости прямо пропорционально количеству выпитого алкоголя.

Ничего не отвечаю. Вчера они пили весь день и мешали мне работать. Пиво, водка. Максу наливают. Кретины. А я ношусь из комнаты в комнату и ору: ребята не кричите, микрофон ловит! Макс, ну скоро ты?! Давайте же что-то делать!!!

Я дошел почти до бешенства, и когда нужно было, наконец, играть, уже ни черта не мог. Руки дрожали, и хотелось поломать гитару о чью-то голову.

Я свалил в семь, толком ни с кем не попрощавшись, а они побежали еще за водкой. Их дело. Мне плевать. Но все это могло плохо закончиться. Подсознательно жду плохих известий.

— Что вчера было! — продолжает Рома. — Леша с Русланом подрались.

— Из-за чего? — спрашиваю.

— А бог его знает.

— Они будут сегодня? — это меня действительно волнует.

— Нет, уехали домой. Руслан же руку сломал, — говорит Максим.

«Начинается», — думаю я, впрочем, не сильно удивившись. — Как это?

— В метро. Пьяный упал с эскалатора.

«Идиот. И-д-и-о-т!»

— Винт не работает, — задумчиво говорит Макс. — Упал и теперь не работает.

Я холодею. Вот и еще плохие новости. Многовато для одной пьянки.

— Который, — спрашиваю, — новый?

— Нет. Старый.

— Сколько на нем наших песен?

— Сейчас посчитаем... Пять.

Мы пишемся не на магнитофон. Звук оцифровывается и записывается прямо в комп. У меня нет сил даже ругаться.

— Какие песни остались? — устало спрашиваю.

— Небо, Rebel, Love, Belive, Жизнь, Ку-клус...

— И что теперь?

— Я отнес винт в одну контору. Если это механическое повреждение, его отремонтируют. Завтра утром будет известно.

Немного попускает. Хоть какая-то надежда. Переписывать по новой пять барабанных и басовых партий? Нет, этого я не вынесу. Тем более что барабаны уже разобраны.

— Если что, барабаны у нас настроены... — замечает Макс.

— Не говори мне этого... Ладно, пока доделаем что есть. Сейчас в Love пропишем акустику.

— Ага, я только перекурю. Подстрой пока гитару.

Я кручу колки. Я мрачен. Я почти чувствую, как исчезают мои нервные клетки. Но что?.. Что можно сделать? Наушники оккупируют мой слух. Я смотрю на Макса. Макс выводит на экран панель управления, включает Record и машет мне рукой. Я слышу шум, потом счет палочек. Играю...

С Belive выходит недоразумение. Оказывается, то, что я играю, играть нельзя. Моя партия накладывается на басовую и теряется. Переделываем на ходу. Я психую. Нервы... Рома что-то придумал. Звучит неплохо. Сверху я накладываю пару своих мулек. Более-менее...

Стук в двери.

— Кого там еще черти несут?

Входит Серега.

— Что, лохи, не ждали? — наезжает он с ходу. — Привет. Ну, когда, когда?

— Работаем, — отвечаю просто.

— Вы уже месяц работаете, а где результаты?

Будь сейчас здесь Леша, он сказал бы: «Серый, не мороси», состроил бы кислую физиономию и все стало бы на свои места. Но его нет и, в общем, это к лучшему.

— Все, Серый, попустись, — вставляет Рома, — уже соло пишем. Это немного успокаивает Сергея. Я иду в инструментальную и беру гитару.

— Подожди, подожди! Сделай все погромче, а гитару потише. О'кей. Давай.

«Небо». Записываю все соло, вставки и проигрыши с первого дубля. Довольный собой, снимаю уши, иду в микшерскую. Пыжусь.

— Молодец, — поздравляет Рома.

— Немец, ты лучший! — хвалит Серега.

Я, конечно, далеко не лучший, но все равно приятно. Слушаем. Лажи нет.

— Оставляем? — спрашиваю я, хотя ответ однозначный.

— Оставляем.

— Ну, давайте следующую. Что там у нас?

— Может Love? — предлагает Рома.

— Давай.

— Сейчас, погодите, я тут... — Макс возится со своим компьютером. Я растягиваюсь на диване между Ромой и Сергеем.

— Молодец,— пищит Рома, будто ему не двадцать два, а всего пять. При этом он полуобернулся ко мне и слегка улыбается.

— Вообще немного странно наблюдать, — продолжает он уже нормально, — как из набора непонятных звуков появляется, наконец, что-то красивое. Из кучи дерьма появляется конфета.— Свои слова он сопровождает замысловатыми жестами рук, показывая, очевидно, как из кучи дерьма появляется конфета. Но мне понятно, о чем он говорит. Я сотни раз слушал партии барабанов и баса на это самое «Небо». Дослушался до того, что уже забыл, как она звучит с гитарой. И теперь почти заново открыл ее для себя.

Я возвращаюсь к гитаре. Натягиваю уши и смотрю на Макса. Макс машет рукой. Record.

Серый уехал. Делать больше нечего. Все, что можно было записать, записали. На часах только семь. Я думаю о винте.

— Слушай, Макс, — говорю я, — а ведь я списывал все барабанные и басовые партии себе на кассету. Ведь можно загрузить все назад в компьютер?

Макс оживает.

— Можно. Только бы барабаны с басом были в балансе.

— А мы сейчас и послушаем. Кассета у меня с собой.

Включаем. Слушаем.

— Вроде нормально, — я не совсем уверен.

— По-моему, тоже.

Меня попускает окончательно: есть запасной вариант.

— Но сначала попробуем восстановить винт, — говорит Макс. — Это будет все же лучше.

Киваю в знак согласия.

— Тогда на сегодня все.

— Да... Но у меня вот... — Максим кладет на панель Roland’а синюю купюру. Рома доволен. Расклады ему нравятся.

— Ларек уже закрыт. — Разумеется, он имеет в виду пивной ларек.

— Тогда по водке, — делает снисхождение Макс.

И они исчезают. Я ухожу следом. Пить не хочется. Иду домой. Под ногами чавкает не то снег, не то грязь.


— А сегодня у меня голова уже не так болит, — сообщает нам Рома прямо с порога радостную весть.

— Конечно, — отзывается Макс, — это же уже третий день. Через месяц все боли как рукой снимет.

Смеемся.

Не спрашиваю, сколько они вчера выпили и что делали. Когда пьянки часты они становятся похожи друг на друга.

— Что слышно о винте? — спрашиваю.

— Плохо. Они ничего не смогли сделать.

— Так что? Скидываем с кассеты?

— Я уже начал. Сбросил две песни. Вот как раз вторая дочищается. Но я вышел еще на одного человека. О нем говорят, что если это вообще возможно, он это сделает.

Киваю. Время, вот что меня беспокоит.

— Ладно, я пойду подстроюсь.

— Давай, — говорит Макс и поворачивается к Роме. — Ну, что? Надо же поправить организм. Знаешь ведь как говорят: после употребления водки, с бодуна значит, во рту нарушается кислотно-щелочной баланс. Пейте пиво без сахара.

Рома не против пива, но он не дружит с деньгами. Об этом он и сообщает Максиму. Максим смотрит на Рому, потом переводит взгляд в комнату, где тусуется торговый отдел. Там сидят Алла, Ира и Баден. Пытливый взгляд Максима останавливается на Алле. Он секунду пристально смотрит, как бы взвешивая шансы, и бросается на штурм.

— Аллочка, солнышко, одолжи две гривны.

Аллачка только улыбается. Нужно заметить, что это не лучшее зрелище: когда она улыбается, верхняя губа высоко подпрыгивает, открывая над мелкими зубами широкую, розовую десну.

— Аллочка, ну трубы горят! Ну, хочешь я тебя поцелую?

Отдаю должное его мужеству. Я бы на такую жертву не пошел.

— Аллочка, ну пожалуйста! Всего две гривны и всего до вечера.

— Врешь ты все! — Алла продолжает улыбаться, будто Макс приглашает ее на свидание, а не просит деньги взаймы.

— Да честно! Мне вечером принесут деньги за аппаратуру. В полшестого.

Макс подошел к ней почти вплотную и смотрит немного вверх. Алла — девушка довольно высокая, с намеком на стройность, если бы только не эти ноги...

Баден смотрит на все это с любопытством, участием и некой оторопелостью. Вообще Баден — человек колоритный. Его зовут Леша, также как и нашего барабанщика, но на этом все сходство заканчивается. Он напоминает мне чем-то птицу, эдакого крепкого любопытного птенца. Ходит в косухе, с прической а-ля Пресли. Рокабилли, одним словом. Ах, да! Он еще играет на контрабасе.

— Аллочка, но я же тебя поцелую! — Макс зажал улыбающуюся Аллу в угол и все никак не может понять, почему на такой веский аргумент она не реагирует должным образом.

Я захожу в инструментальную и включаю комб. Я пытаюсь сосредоточиться на записи. Ухмыляющийся Максим заходит в микшерскую, демонстрируя Роме зажатые в пятерне бело-зеленые купюры. Я делаю Максу знак: все, готов. Он кивает, поворачивается к компьютеру. Все. Record.

Дубли идут не совсем удачно. Повторяем не раз.

Заходит Рома. Не снимая куртки, откручивает пробку и делает добрячий глоток. Забираю бутыль. Прикладываюсь сам. Бездельники! Прикладываюсь еще раз.

Ирка сидит на диване и перебирает какие-то документы. Рядом сидит Баден и невидящим взглядом смотрит в те же самые бумаги. Насколько я понимаю это их общая работа. Ирина делает сама.

— Слышишь, Леша, — говорит она, — напиши вот это...

— Я не умею! У меня почерк плохой! — тут же реагирует Баден, и мне кажется, он даже не успел осознать, о чем его просят.

Бутыль ходит по кругу. Из мощных двух литров осталась какая-то жалкая четверть. Максим недовольно смотрит на нее.

— Алла! — орет он на всю студию. — Одолжи две гривны!

Заходит Вовчик. Он невысокий и скромный. Тоже из торгового отдела. Я вижу его редко. Вовчик быстро вникает в суть. Вскоре бутыль снова наполняется пивом. Мне сегодня делать больше нечего. Работы было на два часа, я ее сделал. Сижу перед компьютером и играю в «сапера». Не очень успешно. Пиво допили. Это подбадривает Макса. Он встает и разворачивается в направлении высокой девушки.

— Аллочка, одолжи еще две гривны.

Алла все еще улыбается, но теперь в ее улыбке появляется какая-то неуверенность.

— Ты же напьешься! — говорит она.

— Вот-вот, — отвечает Макс, — чем быстрее напьюсь, тем быстрее протрезвею. А это мне необходимо, меня жена дома ждет.

Алла неприступна, как Китайская стена.

— Алла, я тебя домой провожу, — Макс пускает в ход еще один козырь.

— Но мне уже пора ехать, — возражает она.

— Ничего тебе не пора, — вмешивается Рома. — Ты же взрослая девочка. Тебе что, нужно к девяти возвращаться?

— Да я уже дома не ночую несколько дней!

— Тем более! Ляжешь прямо здесь, в крайнем случае.

В конце концов, кто-то бежит за водкой. Баден с Иркой уходят.

— Жека, ты будешь?

Перегибаюсь через пульт и заглядываю в дверной проем. На столе бутылка водки, батон и банка шпротов. Банка открыта, и окружающие озадаченно на нее смотрят.

— Они что, достали банку из холодильника?

— Я не обратил внимание. Просто взял.

Шпроты заморожены.

— Может как-нибудь разогреть? — не уверенно спрашивает кто-то.

— Поставь на усилитель, — говорит Макс.

Невольно бросаю взгляд на этот самый усилитель. Сквозь решетку верхней панели видно как горят недобрым светом электронные лампы. Аппарат выделяет тепло как маленький обогреватель. Они ставят шпроты на усилитель и пьют без закуски. Потом не выдерживают, берут не разогретые.

— На, — говорит Макс и протягивает мне стакан. Я осторожно нюхаю. Гадость. Ложу маленькую рыбную сосульку на кусок батона и вливаю. Гадость! Сосулька тает во рту, батон крошится. У закуски ни вкуса, ни сытности.

Очнулся телефон. Алла поднимает трубку.

— Алло... Кто? Вова? Его сейчас нет, они аппаратуру носят... Нет... Нет, не пьет. Привезли назад аппаратуру, они носят ее... Хорошо, передам.

«Складно врет, — думаю я, — молодец...»

Вваливается Вовчик. Он уже теплый.

— Кто? Жена?

— Да. По голосу я поняла, что она не очень довольна.

Вовчик пьяно улыбается и возвращается назад. Допивают. Без меня. Как берется еще одна, я не замечаю. Хотя нет, давал тридцать копеек. Все воюю с компьютером. Поганые электронные мозги все время выигрывают.Из соседней комнаты слышится звук разливающейся жидкости. Входит Макс и вручает мне стакан.

Снова звонок.

— Не берите, не берите! — кричит Макс. — Уже поздно, нас нет!

Но потом не выдерживает, берет сам.

— Алло. Да, это Макс. А Вовчик ушел уже домой, минут сорок назад. Что, до сих пор нет? Странно... Ушел... Мы-то пьем, но он ушел. Ты же не разрешаешь ему с нами оставаться. Кстати, ты в курсе, в воскресенье я приглашаю вас к себе. Леша с Иркой будут. Посидим, водовки попьем... Ну, ладно. Вовчику привет. Пока.

«Мерзавцы, — думаю я с уважением. — Как врут красиво!»

Допивают. Рома с Вовчиком нашли общих знакомых. Это возбудило бурю эмоций и дружеских чувств.

У меня мерцает в глазах. Пора сваливать.

— Макс, — говорю, — я отчалил.

— Угу, мы уже тоже.

— Что завтра?

— Как обычно.

— Всем пока.

На улице свежо и как-то тихо для вечернего времени. Топаю. Нужно еще отдохнуть, выспаться. Иван как-то сказал, что этот год будет переломным, но что-то эти изменения даются мне уж слишком тяжело. С этими мыслями и дохожу до общаги. Подниматься к себе нету мочи. Захожу к Руслану.

— Русик, хочешь послушать, что у нас тут получается?

Потом меня прорывает. Я жалуюсь Руслану на нервы, на музыкантов, еще на что-то. Выливаю сплошным потоком. Руслан слушает, кивает.

— Жека, — говорит он, — а не хотелось бы тебе выпить?

— Было бы не плохо. К Олегу?

Руслан ухмыляется — мы думаем об одном и том же.

— Олег, ну как сделка? Заработал свои десять гривен?

— Да. Вот так на ровном месте.

— Так нужно выпить по этому поводу.

Олег для приличия сопротивляется, потом достает самогон. Самогон у Олега домашний, великолепный. В бутылке осталось грамм сто восемьдесят. Разливаем, пьем.

— Ребята, — говорю я чуть позже, — а не хотелось бы вам нажраться?!

— Да! — кричит Руслан.

Олег тоже не возражает. Я встаю и иду к себе. Там за задней панелью моего гитарного комба, стоит коньяк. Две бутылки. А что делать? Завтра ведь опять к трём...

ФЕОДОСИЯ

Поезд несётся сквозь лето. Там, снаружи горячий июль. Двадцать четвёртое, четверг, тысяча девятьсот девяносто седьмой. Рассекаются поездом, словно тающее масло. Внутри безвременье и безпогодье. Хотя в вагоне довольно душно, но я не об этом...

Я сижу возле окна. Через стол — сестра. У неё есть имя: Лена. Шурик и Руслан тут же, налегают на сало и огурцы.

— Мы вчера у Ивана зависали. Там такое творилось! — вставляет Руслан промеж хруста огурцов. — Ёбу можно даться! Кстати, Русик твой был.

— Что он там делал?

— Пил, так же, как и мы.

— Понятно.

— Как узнал про Феодосию, аж протрезвел. «И я с вами!» Достал из кармана клочок бумаги, написал: «Надо ехать!» Перечитал и дописал: «Сто пудово!»

— Посмотрим на него в Первомайске. Русик может и ломонуться. Даже без копейки денег.

— Та Русик может...

В Первомайске поезд не останавливается. Выглядываем в окно: вдруг Руслан будет запрыгивать на ходу? Но что-то его не видно.

Пытаюсь читать Макса Геделя «Космогоническую теорию розенкрейцеров». Тоже мне выбрал развлекательную литературу в дорогу! С трудом осиливаю листов десять.


Утро и Феодосия сливаются в одну солнечно-разноцветную карусель. Море блестит, стреляет зайчиками по головам-кеглям купающихся.

—Квартиры в Феодосии, Оржоникидзэ, возле моря, недорого, квартиры... Ребята, квартира не нужна?..

— Такси, ребята, такси...

— Куда едем, ребята?

— Мы пешком ходим, отец.

— Ради бога...

Выходим с вокзала и налево, через густой тенистый парк, с плямами жёлтого солнца на траве и дорожках, мимо почты, мимо суетливо-горлопастого рынка, мимо «Вина Крыма». Но уже с полдороги видно могучее жёлто-бурое тело горного хребта, уходящего вверх и вдаль, запутанное в белых нитях тропинок и ощетинившееся на вершине куцым лесом. Хотя бывалые люди вряд ли назовут это горами — так, холмы. Но что-то эти холмы даются нам уж чересчур тяжело. С каждым шагом рюкзак увеличивается в размерах и массе, а легкие плавятся от врывающегося в них воздуха.

Кое-как доползаем до вершины, выходим из леса, замираем. Горы уходят на запад словно буро-зеленые облака, спустившиеся слишком низко. Вон, завернувшись в белое марево, возвышается тёмный, почти чёрный «Кара-Даг», и «Чёртов палец» всё также тычет в небо, и «Иван Баба», словно лапа огромного животного, всё также возлежит на стеклянной глади моря...

— Словно и не было этого года, — говорит Саня.

— Точно. Столько всего произошло. Кто-то уже лейтенант, кто-то сломал руку и вылечил, кого-то уже нет, а тут всё как прежде, неизменно...

Нас догоняет Руслан.

— Жека, — говорит он, — такое чувство, будто никуда мы и не уезжали...


Время к вечеру.

Очаг из камней накрыт железным листом. На нём, с шипением выпуская воду, жарятся мидии. Им не нравится, они шкварчат, шкварчат но, в конце концов, раскрывают створки и отдают швартовые.

Я всасываю в себя полусырую мидию и удовлетворёно чмокаю губами. После — неспешный глоток вина. Вино сухое, красное. Как и предполагалось, с мидиями сочетается на пять с плюсом.

— Не хилый молочный коктейль,— говорю я.

— Это же твоя одежда, козёл! — тут же откликается Руслан.

Улыбаемся. Лопаем дары моря, запиваем дарами виноградников.

— Пока вы дрыхли, — продолжает Руслан, — я сидел и смотрел на море. И я понял сущность...

— А море смотрело на тебя?

— Конечно.

— Ну, и что же ты понял?

— Я понял что, как говорится в одной книге, глупость и мудрость — это одно и тоже.

— А эта книга уже написана? — я хотел бы спросить: не выйдет ли эта книга с именем автора Гуров Руслан?

— Написана, написана.

— И чьи же это слова?

— Говорит это Петроний, но он кого-то цитирует. А написал... Сенкевич это написал.

— Шурик, высыпай мидии.

— Высыпаю. Руслан, может сходим в Оржо?

— Давай. Мне самому охота куда-нибудь сходить.

Парни глотают ещё по паре моллюсков, уходят. Готовых остаётся ещё довольно много. Доедаю сам. Очевидно зря.


Долго в одиночестве сижу на берегу, смотрю на море. Море непостижимо.


Страна мутировавших кузнечиков.

Я лежу под открытым небом, завернувшись в одеяло. Насекомые летают надо мной с треском маленьких вертолётов. Странные насекомые. Ещё днём я заметил, что кузнечики здесь просто невероятных размеров, но как-то не придал этому факту особого значения. Теперь поневоле обращаю внимание — они летают, словно миниатюрные торпеды, и если я оказываюсь на их пути, самоотверженно атакуют.

Шурик тоже лёг на улице, но, поворочавшись с часок, перебирается в палатку.

— Что, замёрз? — спрашивает его Лена.

— Да нет. Там метеориты летают...

Просыпаюсь от колющего ощущения в мизинце ноги. Смотрю туда и невольно чертыхаюсь — на одеяле сидит огромный кузнец и втыкает свои зубы в мою плоть! Я тихонько буцаю его ногой, но тот и не думает убегать. Мне приходит в голову, что кузнечики здесь, очевидно, хищные, и, как у всех хищников, у них есть свои охотничьи территории. Короче, он меня просто выгоняет.

Тр-р-р-рух! Ещё один кузнецеобразный монстр делает вираж и врезается мне в шею. Отдираю.

— Вы видели, какие здесь кузнечики? — кричу я парням.

— Ты бы ещё завтра мне это сказал! — фыркает Руслан. — Ты бы видел как они все ломонулись в палатку! А я, заметь, сидел там один. Это ёбу можно было даться!

Я достаю зубную щётку и иду к морю.

— Эй, подруга, — зову я сестру. — Ты готова?

— Готова, готова.

— Ну, тогда отчаливаем.


Феодосия: солнце, люди, чипсы, пиво, пляж, пицца, кола, галдёж, персики, музыка, картины, детвора, лето, Rothmans, деньги, море, арбузы, «Монашеское 48», сыр, горы, июль.

Крышу шатает ветром. Всё, хватит! Возвращаемся.


К вечеру поднимаются волны. Ветер крепчает. Море по-прежнему непостижимо. С этой мыслью и отхожу ко сну.


Я отламываю от проволоки семидесятисантиметровый прут, расклёпываю один конец, к другому привязываю резинку.

— Ты что, без направляющей? — спрашивает Шурик.

— А где её взять? И так из подручных средств сооружаю.

— А где ты резинку взял?

— В море нашёл.

— Ёо-маё! Бычки хавайтесь! — язвит Руслан.

— Тебе назло что-нибудь убью!

— Жека, да все рыбы в округе соберутся и будут с тебя прикалываться.

Назло всем убиваю бычка. К сожалению, единственного. Жарим его на костре. Вкусный.

— Саня, надо за водой сходить.

— Надо.

— И за дровами.

— Сходим.

— Когда?

— Посидим немного, и сходим. Нельзя же вот так сразу подорваться и бежать!

Сидим.

— Слышь, Жека, — говорит Шурик, — у Кумечки акваланг есть.

— А что, Кумечка в Феодосии?

— Они должны были вместе с Юрой приехать.

— Так где же мы его искать будем?

— Та ото ж.

— Ну, мы идём или нет?

— Что, уже?

— Бери бидон.

— Ну пошли...

Нам нужно взобраться на самую вершину. Карабкаемся. Шурик — чёрт выносливый, лезет почти без остановок, я от него солидно отстал.

— Я схожу за дровами, — кричит он мне с вершины, — набирай воду.

— Хорошо.

Кое-как доползаю до родника, наполняю тару.

По тропинке, где мы только что взбирались, бежит человек. Он в белых спортивных трусах и белой майке. Подъёмы берёт с форсажем, аж завидно.

«Вот это кто-то спортом занимается! — думаю я. — Тут лезешь еле-еле, а он бежит, как по ровному!»

Спортсмен приближается, и я вдруг узнаю в нём товарища Поликарпова Юрия Алексеевича.

— Юра, ты что, спятил? — осведомляется у него Шурик. Он уже притащил дрова и тоже видел сие грандиозное восхождение.

— Ну, Юра, ты даёшь! — говорю я. — Вы, стало быть, приехали. Кто с тобой еще?

Но Юра всё никак не может отдышаться. Наконец, немного восстановив дыхание, говорит:

— Все здесь... Ещё в форме... Я им говорил, что... догоню вас...

— Кто «все»?

— Оксанка, Кумечко... Марина...

— Так ты что, всю дорогу бежал?

— Не всю. Два небольших участка... шёл быстрым шагом... — и он схватил охапку дров и побежал вниз.

Внизу нас ждет куча народу. Юра с Оксанкой, Саша Кумечко со своей женой Мариной, и чей-то брат Дима. Возле палатки лежат баллоны. Замечаю их издалека.

— Саша, ну что, воздух там у тебя ещё есть? — подбиваю я клинья.

— Есть, конечно. Что же, я тащил бы пустой аппарат сюда? — отвечает Кумечко.

— А много?

— Минут на двадцать-тридцать.

— Так может попробуем?

— Да вот волны большие.

Я смотрю на шквалы пенящейся воды. Да, море подводит. Штормит балла четыре. Ну да меня это не остановит.

— Что, залазить будет трудно?

— Угу. Ты нырял когда-нибудь?

— С аквалангом? Нет.

Шурик и Руслан тут как тут.

— Проблема будет затащить в воду акваланг. По таким камням и с такими волнами сам не залезешь, — объясняет Кумечко. — Да и вода мутная.

— А вон там, дальше, вроде почище.

— Заплывать нужно будет подальше.

— Я знаю, где можно спокойно зайти, — вклинивается Шурик. — Вон в той бухте, там нет больших камней.

— Ну, так как? — я жму по правилу: куй железо пока горячо.

— Пойдём. — Эта мысль Саше, видать, не доставляет особой радости.

Удовольствие оказывается сомнительным. Вода ужасно мутная, дальше руки ни черта не видно. Где ты? Что ты? Какая глубина? Какое дно? Только и того, что на плечах баллоны. Выползаю на берег, передаю эстафету Шурику.


Гарика, Замуруя и Мартынца слышим задолго до того, как они появляются. Шурик первый различил в воплях разъярённых орангутангов, разносящихся над горами, знакомые нотки.

— А вот и Гарик, — говорит он.

Вскоре показываются и они. Продолжают орать и отчаянно машут руками.

— Мартынец! Ты ли это!

— Жека! Здорово! А мне Гарик говорит: пошли в Кручи, там братва вся.

— Жека, это Вовчик. Вовчик, это Жека.

— Привет Вовчик. Замуруй?

— Ага. Немец?

— Точно.

— А вы, я смотрю, уже не свежие.

— Так и вы, собственно говоря, тоже.

— Ну, рассаживаемся.

— Юра, Саша, всем привет.

— Хэй, Ксюша, как поживаешь?

— Жека, ну ты нам сыграешь что-нибудь?

— Да ну...

— Ну что, я зря гитару тащил?

— Давай поорём песен, не гони.

— Ну, сейчас, выпьем...

Пьём, едим, орём песни.

— За твою кассету Питон должен Гарику корабль плана, — говорит мне Юра.

— За Mirandolla?

— Угу.

— Так значит, в этом корабле есть моя законная часть!

— Само собой. Питону просто сейчас не до плана — он сидит на игле.

Гарик и Мартынец уже горячие. Они забираются на большой камень, и, поддерживая друг-друга, декламируют стихи:

Чтоб я сдох на болоте с лягушкой,

Чтоб меня засосала вода!

Ты зовёшь мои страсти игрушкой!

Сомневаешься: помню ль тебя?

Ах ты гнусная, мерзкая баба!

Ах ты язва, зараза, змея!

Вот приеду, поставлю тебя крабом,

Отутюжу — попомнишь меня!

Распаленные совершенством рифмы и красотой эпитетов, они уже не могут остановиться и строчат следующий шедевр феодосийского фольклора:

Если девушка бросила,

Не печалься не грусти

Ты пойди поешь пельменей,

Что в пельменной по пути.

Чеснока поешь и лука,

Ненароком к ней зайди.

И скажи ей прямо: сука!

Поднатужься и набзди!

Потом пьём ещё. Пьяный Мартынец и не менее пьяный Гарик принимаются жарить рапанов. Несмотря на количество выпитого, жаркое выходит у них просто обалденно.

К вечеру народ расходится.

Солнце уже перевалило за горы. Я сижу на берегу и смотрю на море. Море на меня рычит. Море мной недовольно. Я вошёл в запретную зону, и теперь оно меня выгоняет. Сооружая из своей массы метровые волны, оно бросает их на берег, и вода, глотая камни и брызжа пеной, несётся на меня. Но почти у самых ног оно выдыхается и, обиженное, отползает назад, оставляя на песке белые разводы. Вдруг показываются камни, всё такие же, ничуть неизменённые. Но я то знаю, что изменения эти есть. Пройдёт десять тысяч лет и от камней этих ничего не останется. И если бы я просидел на берегу ту же сотню столетий, море размыло бы и меня. Море знает, что рано или поздно своё возьмёт, главное научиться на протяжении вечности делать одно и тоже (что, в общем-то, является своего рода магией). Вот и сейчас следующая волна несётся на меня, не достигает и откатывается назад. Завидная настойчивость. Но я тоже слегка настырен. Сижу до глубокой ночи.


Юра лазит по каким-то кущам, его трудно поймать.

— Что он там делает? — спрашивает Оксана.

— Да бог его знает.

Вскоре он появляется. В руках охапка тростника.

— Юра, ты что делаешь?

Юра не реагирует. Мы просто жалкие черви, куда нам понять его высокие замыслы! Он проходит мимо и даже не смотрит в нашу сторону.

— У Юры высокие цели.

— Он всегда такой. Ходит как медведь-шатун. Куда ходит, зачем, никогда не добьёшься!

Я разливаю «Мускат». Правда, он не такой холодный, как хотелось бы. И слишком сладкий для этой жары. Вгрызаюсь в сочную мякоть арбуза. Он тоже теплый, но спелый.

— Пошли, — говорит мне Юра. — Я тебе покажу.

— Пошли.

Идём метров двести по берегу. Небольшая ровная площадка, на ней выложен из камней прямоугольный бордюр, вымощенный внутри уже известным нам тростником. Эдакое первобытное любовное гнёздышко.

— Медитативное ложе, — гордо объявляет Юра.— Представь: лежишь себе здесь, ничего не делаешь и смотришь на море.

Для наглядности он растягивается на своей чудо кровати.

— Место — царь!— восклицает он.

— Так уж ничего и не делаешь! Кровать свою ты всё же сделал двухместной.

— Сексом заняться здесь, всё равно, что опуститься в нирвану. Ты только прикинь: море, закат, ветерок! Царь!

— Да... Что тут можно сказать, со вкусом у тебя всегда всё было в порядке. Так ты что, собрался ночевать здесь?

— Конечно.

— Небо такое, словно будет дождь.

— Ерунда. Не будет.

К вечеру пускается дождь. Мы то выползаем к костру, то прячемся в палатке. Возвращается Гарик. С ним прибывают три бутылки «Княжьего келиха».

— А Жека что-то не пьёт, — сокрушается Шурик.

— А Жека тратит, — комментирует Юра.

— Жеке не совсем хорошо. Он в первый день объелся мидий и блевал пол ночи.

— Да Жека — батон!

Меня очевидно нет, или я стал невидимкой.

Юра накрывает костёр толстыми ветками, так что он не заливается дождём, и когда ветер стихает, пламя вспыхивает опять.

— Ну, Юра, ты — демон!

— Я же настоящий индеец.

— Чуки-пуки, чуки-пуки барабан! — орёт Гарик.

— Чуки-пуки, чуки-пуки пионер! — тут же подпевают ему.

— На линейку становись!

— Лагерь — наша...

— Костёр есть, его не может не быть.

— Это точно.

— Аквалангисты, это не игра!

— Вам взрослые скажут и дети!..

— «Манго-манго» — это я вам скажу — царь!

— Дождь заканчивается, пошли?

— По писюрику?

— По писюрику...

По причине дождя Юре приходится покинуть медитативное ложе. Тиснемся вшестером в двухместную палатку. Спим с горем пополам. Утром оказывается, что девчонки были вытеснены. Бедняжки толком и не спали.

— А Юра всегда такой, — рассказывает Оксана. — Я его как-то ночью хотела перевернуть, так он не просыпаясь как зарядил мне в лоб рукой!

— Путч! — комментирует Юра. При этом его лицо осветилось улыбкой, будто только что Оксана не жаловалась на него, а восхваляла его добродетели.

— А как-то он напился и лег поперёк кровати. Я его переворачивать, а он ни в какую. Дерётся. Руками машет. Я разозлилась, одела на него памперс для взрослых и разукрасила гримом.

— Я утром подрываюсь в туалет, — рассказывает дальше Юра, — а на мне дерьмо какое-то одето. Как его снять? С бодуна не пойму. А она прикалывается.

— Кричу ему: там липучки! А сама смеюсь.

— А потом я умываться. К зеркалу, а там индеец. Причём настоящий.

— Мартынца вчера утром встречал, уже батон, — говорит Гарик.

— Он по жизни батон.

— Он сейчас так пьёт! — сокрушается Оксана.

— Его с работы вчера не отпустили, так он прямо на работе и напился. Да так, что встать не мог.

— Слушайте новый анекдот от Мартынца. Мартынец мне рассказывает: сижу в «Попугае», пью «колу».

— Ха-ха!

— В «Попугае» и колу не продают.

— Колу он взял по дороге, а в «Попугае» стакан водки.

— Вот-вот. Сделал «отвёртку» и попускался...

Народ расходится. Ленка заваливается спать. Я вскидываю на плечи рюкзак и иду в Оржо. Там акваланг.


Завалы, опять бухта. Сплошь из увесистых окатышей. Это не камни, это — страусиные яйца. Такие же гладкие, круглые, и таких же размеров. Идти по ним сущее наказание. Вспоминаю почему-то «Девочку на шаре». Прыгаю с яйца на яйцо, балансирую. «Немец на шарах».


— Молодой человек, заходите, присаживайтесь.

Я забираюсь внутрь.

Приземистый потолок, прямо двойное мягкое кресло (может быть с катера, а может с машины), над ним небольшое окно, затянутое синей парусиной. Слева от кресел и до стены стеллаж. В нём акваланги. Тут же немного загадочная машина для заправки баллонов — компрессор. Правая половина завешана шторой. За ней хозяйка жарит на малюсенькой электроплите пирожки. Дальше поперёк стены стоит огромный старый диван, в углу не менее старый телевизор. Конечно, где-то там, в городе, у них есть дом, но там они бывают редко. Здесь они и работают и живут.

— Подождите немного, — говорит хозяйка. — Вы же хотите, наверное, не просто понырять, а и посмотреть?

— Само собой.

— Ну вот. А небо затянулось. Если бы хоть чуть-чуть развиднелось, а то там, в воде, и видно ничего не будет. Вон мужчина тоже ждёт.

— Подожду и я. Дело в том, что если сегодня я не нырну, больше у меня возможности не будет.

— Подождём, — вступает в разговор хозяин, — если не развиднеется, пойдём так.

Хозяину лет сорок восемь. Он большой и грузный. Во рту дыра от недостающих двух или трёх зубов. У него светлый волос и дружелюбные глаза.

Он берёт огромный напильник и идёт на улицу. Я смотрю сквозь открытую дверь, как он, прихрамывая, подходит к перевёрнутому катеру и начинает неторопливо водить напильником по кромке. Дальше плюхается море. Ещё дальше в ватной шапке облаков, словно огромное привидение, молчаливый Кара-Даг.

— Мы и сами заинтересованы в погружениях, — продолжает хозяйка, — вот у нас и аппараты заправлены, готовы... И инструктор на месте, Людоед наш... — она, улыбаясь, показывает на трудящегося напильником мужа. — Это мы его так называем: Людоед. А вообще его зовут Иван Иванович.

Не решаюсь спросить историю возникновения сего экстравагантного прозвища.

Вбегает паренёк лет двенадцати, проносится мимо меня и падает на диван.

— Ты что опять не разулся! Данил! Это что такое?

Тот неохотно возвращается, снимает тапки.

— А вы сами откуда? — спрашивает меня хозяйка.

— Из Харькова.

— Коренной харьковчанин?

— Можно сказать и так.

— Вы учитесь или работаете?

— Учусь.

— А где?

— Радиоэлектронный университет.

— И какой курс?

— Четвёртый закончил.

— Наш тоже учится. Константин. Два курса закончил и что-то никак. Данил, позови Костю, скажи: человек на погружение.

«Такое долгое вступление и только для того, чтобы рассказать, какой у них непутёвый сын», — думаю я.

— А где он учится? — выдавливаю из себя.

— Экономический. Закончил два курса, деловой такой стал. На родителей кричит. Мы в том виноваты, мы в этом виноваты. Но сначала ничего. А потом с девочкой начал дружить, так вообще слово ему не скажи...

Дверь всё также открыта. С карниза стекают серебристые пресные струи. Потом море. Оно корчится в лапах ветра. На его серо-синем фоне, словно забытая игрушка, прыгает ослепительно белый спасательный катер. Хозяйка угощает меня пирожком. Есть не хочется, беру, чтобы не обидеть.

— Дрожжей нет, так, на воде.

Я это и сам заметил. К счастью, начинка — яблоки, это спасает: доедаю до конца.

Заходит будущий экономист. Эдакий стройный голубоглазый красавец. Едва кивает мне и отворачивается. Это к лучшему, я не собирался с ним здороваться.

Он плюхается на диван и заявляет:

— Вы меня от дела оторвали!

Мама с сыном некоторое время ведут оживлённую беседу. Дождь заканчивается. Заходит Иван Иванович.

— Вы там, в Харькове не обращали внимание, по чём у вас акваланги? — спрашивает хозяйка. Поскольку сын замолчал, она решила чем-то заполнить паузу.

— Да нет, как-то не доводилось.

— Да ладно, аппараты не будем брать, лучше катер новый купим, — говорит отец.

— Пап, может принести жёлтой краски, баллоны подкрасить?

— Сынок, осенью всё равно будем перекрашивать. До осени походят. Кто с парнем пойдёт, ты или я?

Будущий экономист что-то неопределенно ворчит.

— Так что, я? — переспрашивает отец.

— Ну, ты же хочешь новый катер, — спокойно отвечает чадо.

— Ладно... Мы ребята крепкие, осилим...

— Ты ходил уже с аквалангом? — это Константин уже мне.

— Раз ходил.

— Уже проще. — Он кивает сам себе и берёт акваланг.

— Что, отчаливаем? — спрашиваю.

— Да.

— Вон там в столе выберите себе ласты, — говорит хозяйка, — маска вот.

Катер качает на волнах. Людоед держит его одной рукой и ждёт меня. Я бросаю на дно рюкзак и запрыгиваю следом.

— А мой аппарат? — спрашивает Иван Иванович сына.— Или ты пойдёшь?

— Сейчас принесу, — ворчит тот.

Катер прыгает с волны на волну, выбрасывая из под крыльев густую белую пену. Кара-Даг качается в такт с волнами.

— Вот у нас аппарат, — деловито объясняет Константин. — Он имеет два баллона, соединенных между собой. Они наполняются воздухом. Редуктор, к которому присоединяется трубка лёгочника...

Он говорит ровно, будто читает с листа.

«На долго ли тебя хватит, умник?» — думаю я.

— ... также имеется показатель... — он затыкается и отворачивает голову, словно вспоминая забытое слово, — датчик... давления в баллонах. Мы работаем до двадцати, после нужно открыть резервный клапан... Или если почувствуешь, что воздух идёт очень туго, тоже... Он вот здесь. Вот так его, по часовой стрелке...

Я стою и внимательно слушаю. В сущности, всё это я прекрасно знаю. Это у нас игра — его дело корчить из себя учителя, моё — строить из себя ученика.

— Всё понятно?

Киваю.

— В случае чего, отстёгивай аппарат и всплывай. Мы его потом найдём.

— Куда пойдём? — спрашивает Людоед. — Можно туда, на юг. А можно к тому мысу. Там камни, красиво.

— Давайте на камни.

— Ну, с богом...

Я одеваю лёгочник и вдыхаю. В рот врывается солёная струя. По инерции даже глотаю немного. Фу, ты, чёрт! А ведь предупреждали. Тщательно продуваю. Ещё раз смотрю на Людоеда, погружаюсь.

Ухожу всё глубже и глубже. Время от времени посматриваю назад. Иван Иванович нависает надо мной, словно дождевая туча. Метрах на восьми начинаются камни. То есть, до этого они тоже были, но то были камушки. А эти метра по три-четыре, они навалены еле заметной грядой, образуя между собой просветы и гроты. Тут же заныриваю в первый попавшийся грот. Там рыбы. Стайка. Они висят этаким живым шаром, двигаясь но, не нарушая общую форму. При моём появлении разлетаются блестящими осколками. Грот оказался немного узковат, цепляюсь баллонами. Прижимаюсь к самому дну и протискиваюсь вперёд. Неприятно застрять на глубине в десять метров, — думается мне. Но нет, пробираюсь. Иду дальше. Опять камни, ещё глубже. Продуваю уши и, изогнувшись, падаю туда. Камни укутаны мохнатыми рыжими водорослями. Среди них то тут, то там торчат красно-коричневые бугорки рапанов. У входа в грот сидит огромный краб. Хотя со слова «огромный», Иван Иванович, очевидно, посмеялся бы. Но я не бывалый моряк. Для меня этот чёрный монстр с растопыренными клешнями, кажется великаном. Камни заканчиваются как-то вдруг и дальше, насколько хватает глаз, ровное песчаное дно. Я оглядываюсь на инструктора, того что-то не видно, смотрю на манометр: стрелка со ста пятидесяти сползла на семьдесят. Воздуха ещё много, беру курс от камней и иду в открытое море. Дно ровное и чистое. Иду над ним, чуть ли не цепляясь животом. Я специально спустился так низко — есть в этом какая то прелесть: смотреть, как песчаное покрывало несётся на тебя, течёт. Выдыхаю. Клокочущие пузыри, словно маленькие цеппелины, зеркальными шарами улетают вверх. Я теряю их из вида раньше, чем они достигают поверхности. Смотрю назад. Камней не видно, зато оттуда, из-за невидимости, тянется дорожка взбаламученного моими ластами песка. Она застыла, замёрзла. Она недвижима. Я хочу посмотреть на часы, но вспоминаю, что у меня их нет. Они есть у Людоеда. И тогда я думаю, что Людоеду и его сыну будет не интересно узнать мои мысли — то, что я увидел за последние полчаса они смотря каждый день часами, но потом я посылаю всё к чертовой матери, потому что мне хорошо, потому что мне просто отлично, и в припадке радости кручу сальто и бочки. Возвращаюсь к камням. Как-то и не заметно, а от них я заплыл метров на сорок. Снова гроты, огромные чёрные бычки, зеленухи. Смотрю на манометр: двадцать пять. Пора возвращаться. Хоть мне и объяснили, как пользоваться резервом, делать этого особого желания нет. Выныриваю, смотрю, где катер и опускаюсь опять. Второй раз поднимаюсь у самого борта. Выплёвываю лёгочник, снимаю маску.

— Молодец! — говорит Людоед. — Хорошо ходишь. Правильно двигаешься, правильно дышишь.

Я отстёгиваю аппарат и отдаю ему.

— Как торпеда, — продолжает он улыбаясь. — Я сначала гонялся, да куда там! Бросил. Только сверху наблюдал. С тобой ещё пару раз на глубину сходить, и можно корочку давать...

Снимаю ласты и забираюсь в катер. Замёрз ужасно, и челюсти болят — слишком сильно сжимал зазубник. Но то мелочи...


Последняя ночь. Мы с сестрой остались одни. Всего лишь до завтра. Завтра поезд. Я сижу и отчаянно пытаюсь постичь непостижимое — море. Я знаю его мутным и рычащим, с серыми волнами, бросающимися на бело-зелёную гальку. Знаю его ранним утром, когда вода чиста, как сама невинность, а поверхность — огромное зеркало. А над тем зеркалом ряд огромных светящихся облаков, похожих на воздушные пирожные. Знаю его вечером, когда солнце ещё не село за горы, а ветерок оставляет на поверхности рябь, и тёмно-синяя гладь берётся зеркальными зайчиками. А потом ещё позже, когда солнце цепляется краем за горы, высвечивая там, за горизонтом, бело-розовые воздушные хлопья, вода становится нежно голубой. Знаю его серым днём, когда небо затянуто тучами-плямами, а солнца нет и в помине, и дождь пускается время от времени. И если посмотреть на запад, то можно увидеть, что Кара-Даг затянут серо-синей массой, и даже ежу понятно, что там лупит дождь. Море становится безликим, и в наступающих сумерках сливается с таким же безликим небом, так что горизонт тает, исчезает. Знаю его тёплой августовской ночью, когда на поверхность поднимаются малюсенькие живые огоньки и искрятся в лёгких волнах. И если отважиться залезть этой ночью в воду, то и ты будешь светиться, словно новогодняя игрушка. Знаю даже название тех таинственных созданий: Noktiluka Miliaris, но это совершено ничего не объясняет. А стало быть, знания мои не совсем настоящие. А может это и не знания вообще, так, иллюзии. Но что-то же я вижу! К чертям! Этим мыслям не будет конца. Я встаю и иду в палатку. Я возвращаюсь.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

— Андрей.

— Обожди...

— Андре-ей!

— Ну-у... — он кладёт паяльник. — Что?

— Я пошёл.

— Уже?

— Мне надо быть на «стекляшке» через пол часа.

— Ну, смотри...

Я спускаюсь по тёмному подъезду, выхожу на улицу, в арку и через проспект на остановку.

Обречён. Об-ре-чён… Это глаза бродячей собаки. Жалкий грязный пёс, забившийся в тёмный угол, печально взирающий на мир, высовывая свой нос из-под скамейки. Вот он увидел улицу, чьи-то штаны, чью-то сумку, и, наконец, мои глаза. Он смотрит на меня, и я читаю в них: обречён. Просто обречён, без существительного. Он, я, или мы... Этого я не знаю.

Мой троллейбус.

Странно уносить с собой, в своё грядущее не что-то знаменательное и существенное, а какие-то колкие мелочи. Пройдёт два-три года, и однажды я вдруг вспомню эту остановку и бродячий взгляд бродячей собаки.

Но троллейбус. Мой троллейбус. Люблю я троллейбусы. Полупустые. Обязательно полупустые. Чтобы можно было спокойно сесть, или на крайний случай, встать у окна. Суета меня давит. Суета меня бесит. В полупустых троллейбусах я отдыхаю. Вот он шипиит открывающимися дверьми и великодушно пускает меня внутрь. В моей руке бутылка пива. Пива в ней ровно на два пальца. Я водружаю себя возле окна и предаюсь чудному занятию — перемещаюсь вместе с троллейбусом. Выпитое пиво даёт о себе знать — мир становится лучше и, став таковым, бежит и бежит мимо, прыгает вокруг троллейбуса, и вдруг замирает соскочившими рогами.

Я не спешу допивать. Смакую. Маленькими глоточками, чередуя с тёплой осенью.

Обувной магазин с сочным украинским названием «Взуття». Прочитал и вспомнил знакомого араба, который настолько был очарован этим словом, что от избытка чувств назвал так свою крысу. «Взуття» — подходящее имя для маленькой морской свиньи.

По стеклу жужжит оса. Она тыкается в него головой и поднимается всё выше и выше. Ей нужно на волю, в мир. Она срывается вниз на две трети ладони и лезет опять. Я смотрю на неё и думаю: были бы у тебя человеческие мозги, ты бы уже спятила. Это же не постижимо — видеть солнце, чувствовать его, и не иметь ни малейшей возможности лететь к нему, потому что вдруг и ужасно образовалась невидимая стена, которую ни преодолеть, ни осознать.

Она срывается мне на колено. Я не реагирую, просто смотрю. Нет, она не спятила. По крайней мере, отличает мою штанину от заманчивых горизонтов. Ползает по ноге секунду-две и опять бросается на стеклянную стену. Мне хочется взять её и выпустить в дверь или в окно, но останавливает мысль, что разъяренное насекомое наверняка укусит. И тут приходит в голову, что мы всё же очень похожи — как это по-человечески кусать руку, которая хочет тебе помочь.


Стою. Жду. Ожидание — колоссальный кусок нашей жизни. Безрадостный кусок.

Ко мне подходит солидный молодой человек. Начищенные туфли, аккуратная прическа, костюм.

— Вы кого-то ждете? — спрашивает он меня.

— Да.

Он неопределенно кивает. Этот жест мне говорит: ты тоже влип, парень!

— Это же бывшая «Дзержинка»? — спрашивает он чуть позже, — «стекляшка»?

— Да. Это именно «стекляшка».

Он отходит. Бах! — треснуло небо. И тут же посыпались на плечи, волосы неспешные теплые капли.

Бегут, прячутся. Под грибки, навесы, деревья. Защищаются зонтами.

Куда бежать? Все равно промокну насквозь: домой идти пешком, а дождь, пожалуй, надолго. Поднимаю глаза, смотрю. Вода смывает оцепенение. Мне почти хорошо. Если она сейчас выйдет из троллейбуса, то увидит меня, стоящего одиноко на мокром асфальте, под проливным дождём, улыбающегося навстречу струям, на фоне «стекляшки», под карниз которой набилась пёстрая толпа. Жаль, что я сам не могу выйти из троллейбуса и полюбоваться представленным зрелищем!

Всё. Нет больше смысла тут торчать. Пятьдесят минут это срок.

Иду. Ларьки облепили мокрые люди. Протискиваюсь к окошку.

— Девушка, Winston.

Подкуриваю у парней и опять под дождь.

Вдыхаю горячий дым, прячу сигарету в ладони. Я оглядываюсь по сторонам, радуюсь. Неужели я действительно верил, что она придет? Да нет. Хотя бог его знает…

Небо, как один огромный кровоподтёк. Фиолетовое, налитое. Но там, на востоке, оно вдруг дырявится, и солнце льется сквозь эти дыры ослепительным жидким светом.

Выдыхаю белую струю. Иду по асфальту неспешно, по щекам течёт. Навстречу идут две девчонки. Жмутся под зонт.

— Привет, девчонки. Правда, хорошая погода?

— Да уж...

Тихо пою. А может быть громко. Ещё полсигареты, ещё целое небо. Ещё целая вселенная моего неясного существования. Ничто не испортит мне настроение. Ничто. Ничто. Ничто. Ничто не возможно... Нужно ходить чаще под дождём, он смывает грязь. Кто понимает? Хотя, оставим. До меня, наконец, доходит смысл Хуановского «ничего не имеет значение». Ничего. Всё фундаментально. Город фундаментален. Город может родиться, жить и умереть, но не может измениться. Всё фундаментально. Я фундаментален. Я могу родиться, жить и умереть, и если я вылезу за эти границы, я стану сверх… А безнадёжность? Она тоже фундаментальна. Но, в конце концов, это не совсем весёлые мысли, для такого весёлого настроения. Можно зайти к Ивану, он звал, и напиться. Можно поехать к Василию, и тоже напиться. Но с Василием придется пить в усмерть. Лучше не стоит. Можно поехать к Савельеву с Натальей, они тоже будут рады. Или просто разыскать Сашу Музыку, и стребовать с него пиво (за ним должок). А впрочем... Не так уж часто я бываю один, чтобы пренебрегать этим свиданием.

Дождь вдруг заканчивается. Окурок падает в лужу и шипит. На проводах, листьях висят капли. Им уже не добраться до земли. Они так и будут висеть, пока не высохнут, не засохнут. Мокрый асфальт, тонкие корочки воды. Не успели стать полноценными лужами — дождь, не смотря на мои прогнозы, прошёл слишком быстро, только обозначил контуры.

Я иду прямо по ним. Они даже не хлюпают. Зато подошвы впитывают воду и чавкают, чавкают всё громче и громче.

— Жека, привет! Что это с тобой?

— Что?

— Ты какой-то странный, загадочный.

— Загадочной может быть только женщина.

— Умник. Садись, лучше пива попьём.

— Давай.

— А-а! Я понял! У него ж сегодня с тёлкой стрела была. Ну, и как свидание?

— Чудесно.

Я сажусь на пенёк и беру бутылку пива. Смотрю по сторонам. Солнце вышло из-за туч и блестит во всём мокром. И всё мокрое блестит на солнце. Деревья нависают над нами широкими кронами, и если ударить по стволу, то нам на головы и плечи посыпятся счастливые капли — им всё же будет суждено достичь.

Никаких возвращений назад, а, следовательно, никакой печали. Почти никакой. Савельев, сидящий за грудой радиоаппаратуры и нюхающий плавящуюся канифоль. Глаза бродячей собаки. Троллейбус. Осень. Бутылка пива. Завтрашняя репетиция. Капли на проводах. Тлеющий уголёк сигареты. Оса на стекле. Мелочи, которые проносятся по нашей жизни, подобно хвостатым метеоритам в ночном небе. Так быстро, что мы не обращаем на них внимания. А потому Иван не дождется каких бы то ни было перемен, потому что они происходят постоянно и, следовательно, каждый год по-своему переломный. Мелочи, наполняющие мир. Я всматриваюсь в них и чувствую, что все происходящее имеет какой-то смысл, понять который никак не удается. Но что?! Что может быть прекраснее и трагичнее, чем желание заглянуть за горизонт?..

И вот мы, очередное потерянное поколение, перешагивая невидимый рубеж, с легкой тоской понимая, что так и не смогли ответить, оставляем этот вопрос тем, кто придет следом. И все что остается — под теплыми каплями осеннего дождя, под взглядами веселых и чуть пьяных глаз моих друзей попрощаться с этой жизнью, как прощаются с родительским домом, перед тем, как покинуть его навсегда. Наши суденышки неумолимо несет в прошлое, и мы уже никогда не будем такими, как прежде. Но это уже продолжение.