Flash Player отсутствует. Загрузить
 
   
 
 
Литература / Путешествия версия для печати Распечатать

Обь. Часть III. Поснакорт — Малый Атлым

Дата публикации: 23.10.2013

     Работы в Большом Атлыме мы заканчиваем к обеду. Саша отвозит нас к катеру, мы прощаемся с ним и отдаем швартовые. По протоке выходим в Обь, идем к острову Половинный. Вдоль берега рыбак в лодке затягивает на стрежень конец сети, к берегу от него коромыслом изгибается пунктир поплавков — на нельму. Кабельщик стучит меня по плечу, привлекая внимание, я оборачиваюсь, он указывает рукой на берег. На старой березе в самой верхушке сидит пернатый хищник. Перекрикивая рокот двигателя, кабельщик кричит мне в ухо:
     — Орёл. Их тут много. Я видел как-то одного вблизи — красавец!

    

     На самом деле это не орёл, а белохвостый орлан. Действительно красивая птица. Хвост белеет у них к пятому году жизни, из-за этого молодых орланов часто путают с беркутами. Это самый крупный воздушный хищник в наших краях. Сфотографировать вблизи его сложно, они стараются держаться подальше от людей. К тому же мы идет далеко от берега, а моя мыльница не способна к телесъемкам. Поэтому привожу фотографию, найденную в интернете.

    

     В лисьей шубе берез и верб идет нам на встречу остров Половинный. У берега, видно заприметив косяк рыбы, беснуются чайки. Над островом в перстнях радиорелейных тарелок торчит красно-белый палец нашей мачты. Поснакорт. Наш участок здесь не раздает фиксированную связь — в ней нет тут нуждающихся, но он — узел магистрали между другими деревнями и время от времени его приходится обслуживать.
     КС'ка причаливает, я с главным инженером схожу на берег. У кабельщиков тут работы нет, они остаются, разматывают удочки.

    

     Поснакорт не жилой, вернее, живет тут один единственный человек — рыбак Валера. И еще чуть поодаль стоит база отдыха, но там тихо, видимо туристический сезон закончился. Место тут рыбное и мужики часто приезжают рыбачить, иногда на несколько дней, но только Валера живет здесь постоянно уже много лет. Я спрашиваю о нем шефа, он пожимает плечами, говорит:
     — Мы с ним пили как-то. Причалили, он нам навстречу: «Мужики, дайте похмелиться». Мы пузырь взяли, он нас к себе привел, на стол полную миску копченной стерляди на закусь поставил... Выпить может, но на вид нормальный мужик, не алкаш, работящий. Хозяйство у него, собаки... Ну а что? Жил себе человек, лямку тянул, пока не достало его все до самой печенки. Тогда плюнул, построил себе на острове избушку и живет, горя не знает. Я спрашивал, говорит, что возвращаться не собирается. Может горе какое его от людей оттолкнуло, может еще что — кто его знает. Я в чужие души лезть не любитель.
     — А муниципалы его не достают? За самострой же оштрафовать могут, — спрашиваю я, понимая, что говорю глупость, ну раз начал, заканчиваю. — Ну и потом налоги на жилье и землю?
     Шеф смеется:
     — Женя, ну о чем ты говоришь? Кому он тут нужен?

     На работу у нас уходит полтора часа, мы возвращаемся к катеру. Мне хочется заглянуть к Валере, посмотреть на него, поговорить, узнать, как живется ему в одиночестве на Оби, но у нас нет на это времени — вечером мы должны быть в Комсомольском. С вершины высокого берега я сквозь паутину вербовых веток вижу крыши его построек. Тянется к небу белесая струйка дыма — может рыбу коптит, или избу топит.

     Подходя к катеру, видим, как наши кабельщики с катера таскают щурогайку.

    

     Времени они не теряли и наловили щучек почти полное ведро, даже ершик попался.

    

     — Что с рыбой собираетесь делать, рыбаки? — спрашиваю их.
     — Уху сварим.
     Какая уха из сухой, как деревяшка, щурогайки? Да и готовить нам ее не на чем. Наверное, просто отпустят.

     Я сажусь на багажный люк и смотрю, как откалывается от катера и уходит на север массивное тело острова Половинный. Я думаю о старых православных скитах, о раскольниках, бежавших от Никоновских реформ, о схимниках и отшельниках всех мастей, без которых Русь была бы не полной. Убегали от мира духовные странники, не единожды с почитанием описанные Достоевским, чтобы в объятьях природы обрести просветление.

     Много ли надо человеку? Живет вот отшельник посреди Оби, избушку себе поставил, сарайчик, баньку, коптильню, пара лохматых лаек в вольере. Купит раз в году на плавмагазине по мешку муки, гречихи и макарон, чай, спички, соль, коробку патронов, сапоги и одежду, если прохудились, лесу для сетей, а всем остальным природа одарит. А может даже не покупает, а меняет на рыбу — нельма, муксун и стерлядь всегда в цене, а стерляжья икра и вовсе на вес золота. Ни от кого не ждет подмоги, и сам никому ничего не должен. Сам себе и правительство, и государство, и народ. Чего он лишен? Телевиденья, сотовой связи, интернета? Но посреди бескрайней реки эти слова истлевают, как туман в утреннем солнце. Зато нет тут политики, преступлений, муравьиного существования мегаполисов, где необходимо каждый день ходить на работу, где подлость, вранье, лицемерие, измена ломают психику, доводят до депрессий.
     И кажется мне, что вдали от благ цивилизации, чьи выгоды и добродетели на самом деле сомнительны, обретает этот отшельник здесь ту суровую свободу, за которой "на вольну землицу" шли на Урал, а потом и в Сибирь наши предки. Свободу, которую мы уже крепко забыли.

     Погода делает нам одолжение. Серая пелена разрывается ватой облаков, за которыми сияет чистейшая глазурь неба. В щетине тайги, блестят белопесочные щёки холмов.

    

    

     И вот Малый Атлым.

    

     Уже у причала чувствуется дыхание цивилизации. Покачиваются на волнах несколько больших катеров, вроде нашей КС'ки, со старой баржи мужики забрасывают спиннинги, толпится народ, ожидая "Зарю" (пассажирское судно типа "Ракеты", но в половину меньше — в первом отчете третье фото), снуют меж причалом и поселком легковушки.
     Атлым на языке ханты — брат. Но Малый брат выглядит куда солиднее и основательнее своего старшего родственника, который мы покинули сегодня утром.

     Напоровшись на крепость Большого Атлыма, казаки разбили неподалеку свой аванпост, чтобы присматривать за Пам-Сотником и его войском. Позже в станице был организован ям — перевалочный транспортный пункт, где летом ямщики и купцы могли передохнуть и подлатать свои струги, а зимой — сменить лошадей. Ям оброс народом и стал селом Малый Атлым. Кстати, по Оби и Иртышу многие сейчас существующие села изначально были ямами (не от слова яма, а слова ям), например Демьяновское. Даже Ханты-Мансийск, который изначально являлся резиденцией остяцкого князька Самара (его крепость стояла на чугасе, который и ныне называется Самаровским), разбитого Ермаковским казаками, очень долго существовал, как Самаровский ям. Отзвук этого слышен и поныне — самый старый район города, там где к Иртышу приклеился речпорт, называется Самарово.

     Раз я начал о ямщиках, сделаю небольшой исторический экскурс, дабы все понимали, о чем идет речь. К концу XIX-го века слова "кучер" и "ямщик" стали почти синонимами. Но изначально разница в них была такая, как между таксистом и дальнобойщиком. В районе Тобольска есть степные участки, там были кое-какие дороги, оставшиеся еще от татар. Но на север, где суша пряталась под дремучей тайгой, вели только водные пути. Проложить дорогу в тайге задача не из простых, и даже не из-за того, что требуется валить бесчисленное количество деревьев. В тайге каждая низина — болото. Так что строить грунтовую дорогу на север никто и не помышлял. Но сообщение (почтовое, военное, грузовое) между Тобольском и Березовым (а это около 1000 км, учитывая изгибы и петли рек), было необходимо, вот ямщицкая гоньба и выручала.

     Профессиональный ямщик разбирался как в лошадях, так и в судоходстве. Он знал особенности рельефа местности, реки и климата. Он знал, где есть заимки, или охотничьи сторожки, в которых можно переночевать и дать коням отдых. По таким сторожкам они летом заготовляли сено, делали припасы продовольствия.
     Местные — остяки, вогулы, ненцы, селькупы, платили русскому царю ясак — оброк, как правило, пушниной. До конца XVII-го века у России не было своего серебра и золота, серебряный рубль чеканили из персидских монет. То есть, может быть кустарщики втихую где и добывали благородные металлы, но ни одного промышленного рудника не существовало. А пушнина была международной валютой, за которую охотно платили серебром и золотом. Вот пример: в конце XVI-го века стрелец тобольского пехотного полка получал в год жалования 9 рублей (казак 16), плюс несколько пудов ржи, соли и еще там что-то по мелочи. Обмундирование и харчи за государев кошт, конечно. А соболиная шуба стоила 100 рублей. Вот и шли из Сибири караваны «мягкой рухляди», жирели на них тобольские воеводы и чиновники Сибирского приказа, куда ж без этого, но и до казны доходило много. Бесценный для Руси груз шел из Сибири, и его требовалось охранять, а без ямщицких транзитных пунктов сделать это было крайне сложно.

     Для организации ямов выделялись казенные средства. Ямщикам давали лошадей, зерно, деньги, их слободы на многие годы избавляли от налогов. Иди на реку, ставь себе избу, заводи хозяйство, вгрызайся в сибирскую землю. Но возникнет надобность — костьми ляжь, но депешу доставь. Так что, если Сибирь покорили казаки, стрельцы укрепили власть русского царя, то обжили эту землю ямщики и их семьи.

     Нас встречают наши электромонтеры, отец и сын. Я их так и буду называть: Старший и Младший. У них уазик-булка. Мы грузимся, едем к нашему участку связи. Старшему лет 50, он крупный, грузный, лицо одутловатое, огромный треугольный нос, похожий на клюв тупика, в синих прожилках, бахрома нависших бровей, широкие грубые ладони. Младший — точная копия Старшего, только моложе лет на двадцать, а потому стройнее, резвее в движениях, и бестолковее. Если кто-то из нас что-то говорит, он тут же оглядывается на говорящего, слушает с открытым ртом и удивлением в глазах, несмотря на то, что он за рулем и смотреть ему надо строго вперед. Старший бухтит не затыкаясь, все на что-то жалуется, или комментирует совершенно неинтересные нам события. От Младшего шума поменьше, и уже только этим он выигрывает.

     Малый Атлым угнездился в ложбине меж четырех белоярых гор: Катушки, Голубища, Городища и Юртошная. Поселок лесист, улочки лентами бегут с холма на холм, серпантинятса, обвивают нетронутые лоскуты соснового и пихтового леса. Деревья все как на подбор стройные, крепкие, пахучие. Поселок прямо напитан пьяным духом сосновой смолы. В пушистых кронах пересвистываются желтобрюхие синицы. Улицы опрятные, пестрые. Тут забор выкрашен в малиновый цвет, там синяя крыша, а дальше видимо проживает электрик, его кирпичный забор украшен изоляторами зеленого стекла от высоковольтных линий. У каждого свое понимание прекрасного, я местным жителям не указ, и не критик.
     С Малого Атлыма есть дорога на Большие Леуши, а оттуда через Карымкары на Сургут, то есть поселок связан с цивилизацией постоянно. Это сказывается — повсюду кирпичные новостройки, на улицах суета, бегают дети, ездят машины.

     В периметре нашего участка шеф останавливается, недовольно оглядывается по сторонам.
     — Я же говорил, — обращается он к Старшему, — участок должен быть выкошен.
     — Так это… две недели как покосили.
     — А это что?! — главный инженер указывает на куцые кусты в углу.
     — Так это… это я оставил. Пусть будет. Малина же.
     Главный инженер смотрит на домовитого электромонтера с оторопью, потом указывает на сухие заросли, заславшие решетку ограждения с противоположной стороны блок-контейнера, говорит:
     — И там малина?!
     — Нет, там оставил, чтобы заросло, чтоб летом тенек давало, а то нагревается шибко…
     — Ты понимаешь слово «всё»?! — шеф начинает выходить из себя. — Я сказал скосить ВСЁ! Никакой малины, никакого тенька, все должно быть скошено!
     — Так что… все надо было? — Старший в недоумении осматривает свой несостоявшийся малинник.
     — Вот именно, всё! Тенёк, блин! В блок-контейнере система климат-контроля, какой нахрен тенёк!
     Кабельщики отворачиваются, смеются.
     В блок-контейнере бедлам и бардак. Стол завален бумагами, под ногами кучи проводов, какие-то железяки, конструкции, кросс-панели столетней давности, сломанные инструменты и прочий хлам.
     — Что за бардак! — кричит главный инженер.
     — Ну так это… чего ж выбрасывать то? Пригодится может… — бубнит Старший.
     Младший удивленно лупает глазами, что твой филин. Хозяйственные мужики, ничего не скажешь. Я выхожу на улицу, кабельщики идут за мной следом, откровенной ржут. Нам вслед летит негодование шефа:
     — Съезди в Большой Атлым, посмотри, какой у Саши порядок! В следующий раз приеду, если будет такое же, лишу премии!
     — Ну так это… убрать что ли надо?..
     Шеф, не находя больше слов, выходит на улицу, поспешно достает сигарету, закуривает.
     — Бывают же настолько деревянные люди, — говорит он, потом смотрит на наши улыбающиеся физиономии, и сам облегченно смеется.

     Я забираю неработающий системный блок, на этом моя работа в Малом Атлыме заканчивается. У главного инженера, кроме как заставить папу с сыном навести порядок на участке связи, тоже работы нет. Зато у кабельщиков ее хватает. Где-то порван кабель, часть абонентов без связи, а наши местные специалисты своими силами решить проблему не в состоянии. Едем решать проблему все вместе.
     Время к вечеру, солнце баловало недолго, небо снова затянулось, нахмурилось. Кабельщики определили местоположение кабеля и теперь Старший и Младший неторопливо ковыряют ямку. Занятие это столько любопытное, что вскоре вокруг них образуется кучка интересующихся из местных.
     — Что мужики, клад роете?
     — Ага, клад.
     — А поделитесь?
     — Ну, возьми лопату, покопай, тогда поделимся.
     — Не, спасибо.
     Меня удивляет, что местные ходят в резиновых банных тапочках. А кто не в тапочках, тот в калошах. А на улице +2, между прочим. Ну, пусть не хватает им денег на Wrangler, но зимние берцы то можно купить, стоят они вполне демократично. Видимо, я что-то не понимаю.

     Опершись на лопаты, Старший и Младший разговаривают с местными о всяких важных вещах: вспоминают, как пьяный электрик подал на ноль фазу и у всей улицы сгорели электроприборы, как кто-то уронил новый сотовый телефон в колодец, как народный умелец Валька хотел себе на халяву подключить телефон, сверзился со столба и сломал мизинец… Я понимаю, что эта работа будет долгой и безрезультатной.
     По улице дефилирует пара. Парень в ядовито-зеленых штанах, заправленных в носки, на ступнях — резиновые тапочки. На ногах девушки резиновые калоши. Она крепко держится за своего спутника, но их обоих явно покачивает. Поравнявшись с нами, парень говорит:
     — Что, земляки, клад ищите?
     Я оставляю коллег и долго иду по улице, пока она не делает резкую петлю, открывая моему взору бескрайний равнину сора. От моих ног холм круто стекает дрожащей травой вниз. Слева булатной сталью тускло отсвечивает лезвие Оби, от ее кромки вправо насколько хватает глаз, зеленым бархатным покрывалом раскинулась пойма. Она ровная и гладкая, как футбольное поле. Через нее тянутся нитки электропередач, и по ним медленно ползет небесный отсвет. А там, на другой стороне, в мохнатой шубе сумрачной тайги, иголочками огней продырявили вечер светящиеся окна игрушечных домиков поселка Заречный.
     Я сажусь на березовое бревно, и смотрю на лоснящуюся в тихом вечернем свете долину, пока на Оби не гаснут последние блики.
    

 

Комментарии

ирина 23.11.2015 18:32:11

Здорово пишете!

Немец Е. 24.11.2015 09:06:41

Спасибо, Ирина.

 

Оставить свой комментарий

 
 
 
 
Сообщение: Имя (ник):
Введите сумму: + =
 
 
 

 

 

 

 
     
 

Информация и тексты на сайте являются интеллектуальной собственностью автора и защищены авторским правом.
Копирование и размещение на других ресурсах сети возможно только с согласия автора.
E-mail: desert@desertart.ru

Дизайн сайта и авторский арт
Сергея Агарева