Flash Player отсутствует. Загрузить
 
   
 
 

Корень мандрагоры (отрывок)

19.01.2009  05:24:13

Я — Бог, я равен Богу одиночеством, равен тщеславием, равен отчаяньем из-за того, что сам не являюсь, как другие, моим созданием. Все живут в моем свете, а сам я живу в непереносимом сверкании моих сумерек.

У. Эко «Маятник Фуко».

Пролог

Я лежал посреди долины предгорья и смотрел на Казыгурт, на эту жемчужину Небесных Гор, точнее их западного хребта, — хребта с громыхающим названием Каратау. Тянь-Шаньское небо было просторным, казалось его границы достигают Луны, и только вокруг Казыгурта клубился туман. Гора выжимала атмосферу, доила ее, и наматывала на свою вершину густой молочный пар. Это была та красота, которая могла раздавить. Но я все равно смотрел, впитывал, насыщался, потому что уже через час, а может через секунду, мое существование могло прекратиться. Я хотел забрать эту красоту с собой, забрать в тот — другой мир.
Я пытался вспомнить, как и почему все началось. Мне казалось, что важно это понять, хотя и не знал зачем. Клубящийся туман вокруг вершины Казыгурта отсылал мою память в прошлое, где-то там были ориентиры, где-то там скрывались зацепки. А по моим венам, артериям, капиллярам кровь разносила средневековую магию, и я отдавал себе отчет, что все это может закончиться плохо. Смерть была одним из вариантов развития событий, вернее их завершением. Смерть была вполне возможна. Сердце, спятившее от обилия чужеродных алкалоидов, могло просто послать своего хозяина к чертям, и отрубиться. А если бы запаса прочности двигателя хватило, и организм переборол бы весь яд, которым Мара меня накачивал, еще не факт, что выдержал бы разум. Второй вариант: существование с расплавленным мозгом, безумие до конца своих дней.
Я очень надеялся, что теория Мары верна, и эксперимент даст именно те результаты, которые мы ожидали. Мара… Да, все началось с него. То есть все началось гораздо раньше, может быть в школе, в армии или институте. А может в далеком детстве, когда шестилетним пацаном я напоролся на ржавый гвоздь… Но во всех тех историях начинался именно я, мое становление, моя подготовка. По большому счету я жил лишь для того, чтобы Мара смог осуществить свой эксперимент, — теперь я понимал это совершенно определенно. Мара появился в моей жизни, неся перед собой, словно знамя, идею революции духа, и таймер апокалипсической бомбы включился, и начал отсчитать человечеству последние дни. Именно с этого началась повесть о закате цивилизации. Мы были молоды, беспечны и достаточно безумны, чтобы не только желать изменить мир, но и пытаться.
Я все еще лежал посреди долины предгорья, слушал шорох ветра в траве, смотрел на гору с белоснежной шапкой облаков и вспоминал события двухмесячной давности. Кто бы мог подумать! Как все было просто и даже обыденно… Марихуановое облако над журнальным столиков текло и менялось, почти так же, как туман в вершине Казыгурта, — вот почему я смог вспомнить точку отсчета. И Мара, — он сказал тогда свою ключевую фразу: «замочная скважина». Простые слова, в которые наш воинствующий философ вложил новый убийственный смысл.

1. Замочная скважина

Вибрация голосовых связок, воспринимаемая людьми, как речь, требует воздушного потока, выпускаемого легкими. Мара же пытался говорить, стараясь по максимуму удержать внутри марихуановый дым. От этого его речь походила на вещание радиоприемника — скрипучая и порванная частыми краткосрочными задержками. Я подумал, что так может говорить человек, которому перетянули веревкой гениталии, но до состояния беспричинного хохота я еще не дошел, а потому молча и сосредоточено внимал его словам. Мара наставлял:
— Представь, что все наши органы чувств — всего лишь замочная скважина, через которую мы смотрим на мир. Ну, не только смотрим, а еще слушаем, нюхаем, ну и все, что мы там еще делаем… В смысле ощущений. Понимаешь, о чем речь? А теперь представь, что кто-то снес перед тобой дверь, вместе с замком и той замочной скважиной, через которую ты пытался там чего-то подглядеть. Тебе башку оторвет, парень! Ты даже представить себе не можешь, что ты там увидишь!
— Это… Не грузи, — тихонько попросил Кислый, но никто не обратил на него внимание.
Я принял косяк, затянулся и попытался представить то, о чем вещала радиостанция Мары. Сказать откровенно, ничего особенного мое воображение не рисовало. Вернее, я отчетливо представил себя, стоящего перед дверным проемом. Дверь была сорвана с петель и лежала перед моими ботинками, плоскость стены вокруг образовавшейся дыры была выкрашена в темно-зеленый цвет и обильно украшалась трещинами, надписями черным маркером и бороздами от гвоздя или еще чего-то острого. Но вот что было за дверным проемом, мне разглядеть не удавалось. Мое воображение останавливалось на пороге, и переступить его категорически отказывалось — все, что располагалось дальше, растворялось в беспроглядной черной мути. Отчего-то я был уверен, что там ничего нет, но разум говорил, что так быть не может, — если я что-то видел сквозь замочную скважину, то, по крайней мере, это же должен был увидеть и в открытую дверь. Следом я подумал, что и в замочную скважину я ничего особенного не видел. Да и вообще, смотрел ли я сквозь нее?..
Я выдохнул и передал «жезл» нашей эстафеты Кислому, пытаясь разобраться в сложнейшей головоломке из целого километра слов: дверь, замочная скважина, непроглядная муть. Кислый затянулся с присвистом, с такой жадностью, что глаза полезли наружу. Он поспешно передал Маре «торпеду», а сам почти полностью сполз со стула, пытаясь найти наиболее комфортное положение телу, чтобы как можно дольше удерживать в легких дым. В следующее мгновение Кислый свалился на пол. Из-под стола донесся глухой кашель.
Марихуановое облако висело над журнальным столиком. Дым медленно закручивался в шершавые вихри, рисовал едва различимые спирали, смахивающие на ураганы в атмосфере Юпитера, извивался кривыми Безье, или вдруг прорывался туннелями чистого воздуха, чтобы тут же сомкнуться снова. Облако текло и менялось…
Косяк, замыкая треугольник, снова вернулся ко мне. Пришлось прервать созерцание скоротечности пространственно-временного континуума. Я сделал добрый «пас», покопался в памяти на предмет последней темы беседы, вспомнил про дверь и замочную скважину, сказал:
— Мара, я ничего там не вижу.
— Где? — поинтересовался тот.
— О чем ты, Гвоздь? — сквозь слезы пропищал из-под стола Кислый.
Должно быть, я надолго задержался в помещении с зелеными стенами. Или это марихуановое облако украло время?..
— За дверным проемом, — пояснил я.
— За каким еще проемом, парень?
— Так… Стоп. Ты мне о чем только что говорил?
— А-а-а… Так вот, эта штуковина… Представь, что все наши органы чувств — всего лишь замочная скважина, через которую мы смотрим на мир…
Мне показалось, что я уже это слышал, но голос Мары звучал так, словно ему ремнем перетянули яйца. Я перебил его:
— Мара, будешь так накуриваться, останешься кастратом!
А потом меня согнуло пополам, и наружу вырвался Ниагарский водопад хохота.
— Во, Гвоздя торкнуло, — с завистью сказал Кислый, выглядывая из-под стола, и добавил к моему потоку тоненький ручеек визгливого смеха. Кислый даже ржал на халяву.
Я смеялся долго и качественно, так, что, в конце концов, скулы свела судорога, а мышцы живота отказывались разогнуть туловище. Наконец, я собрал ладонями щеки в кучу, то есть вернул их на место, и приказал себе успокоиться. Где-то внизу тихонько повизгивал Кислый. Мара добивал «пятку» и спокойно поглядывал на меня. Я спросил его:
— Так что там про дверь?
— В следующий раз, парень. Сегодня ты уже не в состоянии адекватно воспринимать информацию. Пока что будет достаточно, если ты просто запомнишь: все, что мы видим и чувствуем — всего лишь жалкая толика того, что есть на самом деле.
Минут пятнадцать я размышлял над замечанием Мары насчет того, что информации на сегодня мне более чем достаточно, наконец, решил, что оно вполне справедливо.

2. Гвоздь

Если разбирать мою жизнь по полочкам, то вряд ли там найдется что-то из ряда вон выходящее. Окончил школу, подался в институт, провалил экзамены, пошел исполнять почетный долг защиты отечества. После армии опять в институт, на этот раз удачно, ну и пять лет студенческой жизни. На третьем курсе осознал, что жизнь самостоятельного человека стоит денег, а потому устроился на пол ставки сразу в две малюсенькие конторы присматривать за компьютерами. По окончанию ВУЗа устроился уже в серьезную организацию, которая специализировалась на монтаже и обслуживании телевизионных и компьютерных сетей. Один раз готов был жениться, один раз похоронил отца. В смысле, не потому что мой отец мог умереть больше одного раза, а потому что такая вещь, как организация похорон близкого человека в моей жизни случилась единожды. И слава богу.
История жизни человека в базе данных его памяти расположена вовсе не в хронологическом порядке и даже не по событийной насыщенности пережитого. Самые яркие впечатления — открытия, которые меняют мировоззрение. Именно их будешь отчетливо помнить до конца своих дней. Вот, например, помню себя шестилетнего, висящего на ржавом гвозде. Очень яркое такое воспоминание, четкое и детальное в ощущениях.
Было теплое воскресенье начала августа, и мы с товарищами по двору лазили по какой-то конструкции из металла и дерева. Возможно, это были строительные леса, брошенные рабочими за ненадобностью или ветхостью, — я уже не помню точно.
Так вот, спускаясь вниз, уже почти добравшись до земли, гнилая деревяшка под моей ногой треснула, и я всей массой своего тела напоролся на ржавый гвоздь, торчащий, словно рыболовный крючок. Старая железка вошла в ляжку левой ноги и уперлась в кость. Боль была ослепительной. Казалось, что в моей голове взорвалась бомба. У меня помутнело в глазах, вдруг нечем стало дышать, но каким-то чудом я не выпустил из рук доску, за которую держался, иначе я бы распорол ногу до самой ягодицы. Только несколько секунд спустя, как только смог глотнуть воздуха, я начал орать. Товарищи, в ужасе от происходящего, кинулись кто куда. Возможно, звать взрослых. Я отчаянно трепыхался, но выскользнуть из этого капкана мне никак не удавалось. И вот это чувство — ощущение ограниченности собственных возможностей, — оно было страшнее боли. Инстинкт самосохранения говорил мне, что необходимо просто сняться с крючка, и все закончится, и… мне не хватало для этого физических сил. Я был объят ужасом невозможности исправить ситуацию. И этот ужас сковывал меня кандалами оцепенения. Слезы застилали глаза и ручьями текли по щекам. Это даже плачем назвать было трудно — горные реки безысходности и отчаянья. Нога наливалась огнем, и с каждой секундой становилось все больнее и больнее. И вокруг — в пределах досягаемости моего зрения, моего крика и моего страха, — не было ни одной живой души.
Есть две категории людей: те, кто верит в себя, и те, кто верит в других. Младенчество — первые годы жизни, — учат нас верить в других. В первую очередь в своих родителей, потому что ребенок полностью от них зависит. Но случаются ситуации, когда эту зависимость приходится пересмотреть. Я висел на ржавом гвозде, ревущий шестилетний мальчишка, и чувствовал, что никто мне не поможет. В данную минуту жизни верить в других было нелепо и даже опасно. Разумеется, я не анализировал ситуацию, да и слово такого «анализ» еще не знал. Просто мне было невыносимо больно и до безумия страшно, а рядом не было никого. Даже родителей. И то, что теперь можно облечь в конкретные слова, создать информационную структуру, понятную окружающим, как сказал бы Мара, тогда я просто чувствовал на уровне невербальных образов. И это понимание было очень похоже на одиночество. На то одиночество, в котором ты с этим миром один на один — без друзей, без родных, без союзников.
И вот тогда во мне появилось слово. И не только во мне — все пространство, весь мой мальчишеский мир, очерченный периметром двора, и вся бесконечная вселенная, окружавшая этот двор, все, что я знал, и о чем только догадывался, все, что я чувствовал и ощущал, настроились на волны моего сознания, чтобы произнести единственное слово: спасись. Эта установка проявилась в моем сознании, как проявляется фотография в реактиве. Сначала она была едва различимым эхом, которое не могло пробиться сквозь стену боли и страха. Потом стала настойчивей, и я начал обращать на нее внимание. Спасись… И когда она превратилась в приказ, в холодную директиву, когда она гремела в моей голове: «Спасись! Спасись! Спасись!!!», я вырвался из капкана.
Отталкиваясь здоровой ногой и подтягиваясь на руках, я вдруг почувствовал, что нога освободилась. Меня накрыла волна радости освобождения. На меня нахлынуло всепоглощающая релаксация. Успокоение было столь всеобъемлющим, столь миротворным, что я практически не обращал внимания на ноющую боль в разорванной ляжке. Для боли в моем сознании больше не было места. Я смог!.. Спасен…
Я неторопливо ковылял по направлению к дому, чувствуя, как горячая и липкая жижа стекает по ноге и чавкает в сандале, и… улыбался. Этот гвоздь, боль и ужас, вернее, освобождение от них… все это просто переместило меня куда-то в другое место. Солнце высвечивало мутные вихри в поднятой ветром пыли, солнце лежало на листьях березы, у меня на плечах, на крышах домов — это был все тот же мой родной двор, и все же не тот. Изменился я — изменился и мир. Меня переполняла эйфория победы над самим собой, потому что я знал, нет — чувствовал: отныне я смогу справиться с любой проблемой, противостоять любой угрозе. Именно тогда я отчетливо ощутил, что такое независимость — свобода от собственного страха.
Навстречу мне бежала мать, следом семенил один из моих дворовых товарищей, но никто из них, да и никто в целом мире не имели понятия, как безнадежно они опоздали. Своего Минотавра я уже победил. Свое спасение — уже приобрел.

С этого случая друзья по двору стали звать меня Гвоздь. Там все было просто, выражение «напоролся на гвоздь» упростилось до единственного слова, описывающее такое важное событие в жизни двора. Я не возражал — это примитивное крепежное изделие, несколько грамм железа, вытянутого в спицу, — отныне оно значило для меня гораздо больше, чем неприглядное прозвище. Я родился во второй раз, и ржавый гвоздь стал скальпелем акушера, сделавшим моей жизни кесарево сечение.

3. Информационное поле

Мара позвонил спустя неделю и предложил выбраться в парк и выпить пива, благо теплый июльский вечер располагал к прогулкам на свежем воздухе. Кислый был тут как тут. Иногда казалось, что у Кислого есть антенна, улавливающая намерения посторонних, от него практически невозможно было избавиться. Вот и в тот вечер стоило мне выйти в коридор, как я на него наткнулся.
— Ты куда? — спросил Кислый, готовый кинуться вдогонку, если я попытаюсь сбежать.
ВУЗ мы окончили два года назад, но продолжали жить в общежитии. Комендант — старый хохол, был человеком понимающим тяготы и невзгоды молодых специалистов, отпущенных на вольные хлеба, но и к любой случайной монете относящийся с уважением. Так что на предложение не выставлять меня за дверь (разумеется, в обмен на ежемесячное денежное вознаграждение), он согласился практически сразу, поторговался, конечно, не без этого. Для меня это был хороший вариант, потому что денег снимать квартиру не хватало, а возвращаться в пригород к матери категорически не хотелось, — там часто бывала Белка, а у меня не было никакого желания с ней встречаться. Стоит ли говорить, что Кислый тут же последовал моему примеру, то есть договорился с комендантом на предмет жилья.
Понимая, что от Кислого уже не избавиться, я сказал:
— Черт с тобой. Пошли.
Кислый изобразил лицом благодарность, как будто он не поплелся бы следом, пошли я его куда подальше.
Мара присоединился к нам десять минут спустя. Мы шли по вечернему городу. Солнце уже скрылось за крышами западных многоэтажек, но все еще находило щели и брызгало в стеклах витрин сияющим золотом. Кислый постоянно забегал вперед, и заглядывал нам в лица, опасаясь пропустить что-нибудь интересное, но встречное течение пешеходов постоянно сносило его назад.
— Помнишь про замочную скважину? — говорил Мара. — Этот образ придумал не я. Очевидно, ему уже не одно тысячелетие, учитывая, что еще древние греки говорили о Логосе. Но в наше время эта тема практически не была освещена, на что и обратил внимание философ из Кембриджа доктор Броуд. Он сказал примерно следующее: возможно, мы неверно понимаем роль мозга, нервной системы и органов чувств в нашей жизни. Их функция, очевидно, заключается в том, чтобы устранять, а не производить. Понимаешь, о чем речь, парень?
— Что? Что устранять? — вопрошал Кислый где-то за спиной.
— Конечно, понимаю, — ответил я уверено. — Умные в оутсайде, идиотам зеленый свет. У наших родителей так при социализме было.
— В наше время такой подход тоже все еще практикуют. Но я не об этом, — возразил Мара с улыбкой, но тут же посерьезнел, продолжил. — Цивилизация людей развивалась благодаря оперированию информацией. Животные накапливают опыт, но процесс этот катастрофически медленный, потому что у следующих поколений остается только тот опыт, который полностью интегрировался в их физиологию. Я говорю о генных изменениях. Это единственный способ животного передать информацию следующему поколению. Речь идет о мутациях, которые позволяют виду приспособиться к окружающей среде. Наш же первобытный предок, попытался сохранять информацию вне себя. Результат был потрясающий! В какой-то момент наш предок понял, что, отделяя себя от информации, можно гораздо эффективнее передавать накопленный опыт собратьям и особенно следующим поколениям, что в плане выживания вида гораздо важнее, потому что эта информация не исчезает вместе с индивидом. Так появились наскальные рисунки, которые намного позже трансформировались в письмо. Так из гортанных звуков, изначально довольно однообразных, появилась речь. Так появился язык, как технология вынесения информации за пределы человека; язык, как механизм обработки внутренних переживаний, приведения их к виду понятных окружающим символов. Выражения: мне грустно, мне весело — сущности сугубо внутренние, саморефлекторные, стали доступны окружающим. Но это еще не все, парень. Появление языка было чем-то вроде первого нейтрона в ядерной цепной реакции эволюции человека. Использование речи для передачи информации стимулировало в первую очередь сам язык, потому что, оперируя более развитой речью, можно быстрее передать больший объем данных, точнее выразить то, что требует выражения, и быстрее получить ответ. Все остальные открытия — всего лишь следствия появления и развития языка. Понимаешь, в чем тут дело? С этого момента эра дочеловека закончилась, и настала эра homo informativus, или более привычное для нас, хотя и менее верное определение homo sapiens.
Мы остановились у перекрестка. Я оглянулся на Кислого, сказал:
— Кислый, в данный момент я собираюсь использовать речь для передачи информации. Возможно, ты и не понимаешь всю важность и ответственность момента, заключающегося в том, что я оперирую величайшим наследием человечества, потому что в своем развитии ты застрял где-то между собакой и обезьяной, но тебе и не требуется проводить глубокий анализ услышанного, достаточно в точности выполнить то, что я скажу. — Мара засмеялся, Кислый засопел с деланной обидой. Я продолжил. — А сделать тебе надо следующее: затариться пивом. Мы же в это время будем ждать тебя в парке вон на той лавочке. Только, Кислый, не надо давить на количество, хорошо? Впрочем, себе можешь брать сколько угодно и чего угодно, а нам возьми по паре Becks’а.
— Не обижайся, парень, — подбодрил Кислого Мара. — Ты же знаешь, что у Гвоздя юмор жестковат.
Кислый получил деньги и убежал выполнять поручение, мы перешли дорогу и направились к свободной скамейке. Солнце скрылось окончательно, но парк, впитавший сияние дня, был светел и просторен. Легкий ветер все еще помнил аромат липового цвета. Аллеи и тропинки неторопливо заполнялись отдыхающими. Мы расположились на лавочке. Мара пару минут разглядывал парк, наслаждаясь видом и спокойствием вечера, спросил:
— На чем я там остановился?
— Что-то вроде: а когда я очнулся от размышлений, Господь Бог уже наполнил заботливо наши чаши лучистым элем снова.
Мара секунду с оторопью меня рассматривал, потом рассмеялся.
— Очевидно, я никогда не привыкну к твоему чувству юмора, — сказал он, все еще улыбаясь, потом погасил улыбку, продолжил. — Так вот. Есть и еще нюансы, способствовавшие развитию речи. Ученые-нейрофизиологи подкинули интересное открытие: оказывается вибрация черепа, которая возникает от громкой речи и тем более пения, оказывают на мозг человека благоприятный эффект. Такая вибрация способствует вымыванию отходов метаболизма из мозга в спинномозговую жидкость. Получается что-то вроде массажа мозга, что, естественно, способствует его более продуктивной работе и замедляет процесс износа. Посмотри на всю историю развития человечества — да мы себя без песни не мыслим! Ты можешь представить себе человека, который за всю свою жизнь ни спел бы ни одной песни? Возьми любую религию или языческий культ — нет ни одного ритуала, который обходился бы без пения. Начиная от шаманского транса заканчивая православными псалмами, которые читаются нараспев. На этом значимость вокальных упражнений не заканчивается. Есть мнение, что пение стимулирует пениальную железу, которая, если верить Рику Страссману, производит ДМТ, ну да не будем пока углубляться в эндогенные психоделики...
— Не будем, — согласился я, — мне сначала требуется поковыряться в словаре на предмет сути прилагательного «эндогенный».
— Эндогенный — выработанный самим организмом, а не привнесенный из вне, — тут же пояснил Мара. — Я о том, парень, что истоки пения кроются в физиологии, а искусство, которое человечество считает производной от духовного становления человека — всего лишь следствие развития языка. К тому же песня — это тоже передача информации, иногда даже более действенная, чем обычная речь, потому что, так же как и изобразительное искусство, оперирует образами — а это несколько другой механизм передачи данных.
Мне вспомнился пьяный ор студентов, случающийся в общежитии довольно часто, и я подумал, что пение, конечно, дело хорошее и, несомненно, приносит поющему удовольствие и, если верить Маре, пользу. Вот только у трезвых окружающих подобные вокальные упражнения вымывают не только продукты метаболизма, но и рассудок. Я не стал озвучивать эту мысль, чтобы не обидеть Мару. Он мог подумать, что я сегодня не воспринимаю его слова всерьез, а это было не так. К тому же, тема заключалась в другом — в накоплении и обработке информации, как в импульсе развития нашей цивилизации. Эта мысль была мне крайне любопытна.
— Но искусство — это не только опера, — возразил я.
— Живопись — одна из ветвей развития наскальных рисунков, которая утеряла практицизм применения и ушла в плоскость чистых образов. Вторая ветвь, разумеется, трансформировалась в письменность, в литературу. Танец — это тоже язык — язык жестов и движений. Я бы даже сказал, язык динамики, изменений, — перемен. Истоки танца, я думаю, надо искать в ритуалах шаманизма… Все наше искусство — следствие развития сознания, следствие перехода от дочеловека к человеку, и сколько бы мы не говорили о духовности, как о самостоятельной сущности, ее истоки в физиологии. Вернее, в процессе перехода от дочеловека к человеку, а этот процесс, как не крути, физиологический.
Прибежал Кислый, перевел дыхание и выдал нам по бутылке Becks’а, себе открыл «Сибирскую корону». Узрев на моем лице улыбку, пожал плечами, прокомментировал:
— Я это… не гордый. Для меня три лучше двух. Ладно, о чем вы тут?
— Как не странно, о тебе, — ответил я, надев маску сосредоточенной серьезности. — В частности, чтоб ты знал, задавались вопросом, есть ли у тебя инстинкт продолжения рода? — на физиономии Кислого появился испуг, Мара был серьезен, очевидно, решил мне подыграть. — Пришли к выводу, что тебя надо срочно женить, пока твоя психика еще в состоянии адекватно воспринимать реальность. То есть, женщин.
— Да ладно! — не поверил Кислый. Он переводил взгляд с меня на Мару, пытаясь понять, разыгрываем мы его или нет.
Мара сказал:
— Бракосочетание в контексте нашего разговора можно воспринимать, как синергию двух информационных объектов — мужского и женского…
Он оборвал себя, поднял на нас глаза, понял, что сильно отдалился от традиционного русского, пояснил:
— Синергия — это партнерство, сотрудничество для достижения определенной цели. Причем предполагается, что по одиночке каждый из партнеров эту цель достичь не в состоянии. В данном случае цель — ребенок, продолжение рода. Тут дело вот в чем. Наша цивилизация культивирует эго, культивирует становление человека, как личности, противопоставляемой миру. Мы все больше отдаляемся друг от друга, и все больше зацикливаемся на себе. Саморефлексия, которая дала нам когда-то толчок для развития сознания, сейчас превращается в бронированную оболочку, в такой себе пуленепробиваемый кокон, в котором человек прячется от мира. Поэтому синергия дается нам все сложнее. Пока что партнерству способствует инстинкт продолжения рода, но кто знает, как долго этот инстинкт сможет конкурировать с разрастающимся человеческим эго. Вынесение информации во вне, как средство обмена и передачи накопленного опыта сейчас все больше отодвигается на второй план, потому что первостепенной задачей эго становится трансляция воли. Люди все меньше беседуют и все больше отдают приказы, и даже не отдают себе в этом отчет… Ну да я забегаю вперед.
Я представил себе два информационных поля, женское и мужское. Мое воображение не баловало меня разнообразием — женское поле походило на искрящуюся золотом шаль, мягкую, шелковистую и податливую. Оно висело в пространстве и пугливо съеживалось от малейшего шороха. Над ней парило клиновидное голубое пламя, похожее на копье — мужская информационная структура. Я знал, что оба поля хотят слиться, но понимают, что стоит им соприкоснуться, и они покалечат друг друга… Я, моргнул, и подумал, что в лекции Мары появились фатальные нотки.
Стало заметно темнее. Я поднял глаза к небу, оно затягивалось тучами. Мара продолжил:
— Вся история человечества — всего лишь летопись поиска новой информации. С того момента, когда дочеловек встал на стезю развития способностей оперирования информацией, его физиологические мутации прекратились. За полтора миллиона лет эволюции тело человека практически не претерпело серьезных изменений. Потому что его достижения в плане обработки информации дали ему колоссальное преимущество — человеку больше не требовалось изменять свою физиологию, отныне он использовал сознание, как основное оружие защиты своего вида от естественных врагов, и как инструмент исследования и покорения окружающего мира. В результате человек расселился по всей планете, и без труда приспособился к совершенно различным климатическим условиям. Какое животное может похвастаться таким завоеванием? Дальше – больше. Человечество всегда стремилось к новым знаниям. Люди рвались покорять горы, океаны, далекие земли. Как только наука и техника достигла требуемого уровня, человечество ломанулось в космос! Ученые и философы создавали науки, пытаясь постигнуть тайны природы. Само стремление к познанию стало для человека основополагающей силой, я бы даже сказал онтологической силой, потому что, я думаю, все мы где-то глубоко в подсознании помним, что благодаря этому стремлению наш вид выжил и стал доминировать. Инстинктивно мы чувствуем, что это единственный и самый действенный способ оставаться человеком, и не деградировать назад до рядового примата. Посмотрите на детей. С какой энергией и даже жаждой они стремятся изучать все новое! Понимаешь, в чем тут дело? Мир, который у нас есть сейчас — следствие информационного бума, который начался не пятьдесят и не сто лет назад, но полтора миллиона! И благодаря этому буму, в настоящее время у нас невероятные средства обработки и хранения данных, и в будущем они будут только развиваться и совершенствоваться.
Я допил пиво и поставил бутылку в урну. Слова Мары отозвались в моем сознании картиной планеты, опутанной сверкающей паутиной средств коммуникаций. Кабели-черви, прорывшие туннели сквозь земную твердь; атмосфера, как сплошной радио и телевизионный эфир. Я, как инженер связи, прекрасно понимал, о чем говорил Мара. Тысячи всевозможных технологий передачи и хранения информации, мощные сервера, с колоссальной скоростью гоняющие по компьютерным сетям гигабайты нулей и единиц, дисковые массивы баз данных… А ведь есть еще библиотеки, фильмохранилища, до открытия оптических дисков использовали виниловые пластинки и магнитные ленты. До открытия бумаги люди писали на бересте, козлиных шкурах, пергаменте, деревянных и глиняных табличках. Да, всю свою историю человечество неустанно копило информацию и в этой своей информационной жадности не собирается останавливаться в будущем.
Небо становилось мрачнее. Кислый подал голос:
— Мара, это… откуда ты все это знаешь?
— Кислый, человек мозг по назначению использует, — ответил я за Мару.
— Использовать мозг… — задумчиво повторил Мара. — Тут все не так просто. Помнишь, о чем мы говорили в прошлый раз?
— Ты про подсматривание за миром сквозь замочную скважину?
— Точно. Сейчас мы к этому вернемся. Только еще немного поговорим об информации. Чтобы закрыть тему. Вот скажите, как вы вообще представляете себе эту самую информацию?
Вопрос был задан не конкретно мне, но поскольку Кислый отвечать не торопился, я начал:
— Как раздражитель органов ощущения, вызывающий в голове определенные образы.
Кислый чихнул и смутился. Мара пару секунд осмысливал услышанное, ответил задумчиво:
— В целом верно. Когда ты смотришь на деревянный табурет, тебе доступно не так уж много информации. Ты можешь определить его примерные размеры и предполагаемую массу. Цвет табурета и рисунок текстуры скажет, что видимый тобою предмет сделан из дерева. Ты, конечно, знаешь о назначении наблюдаемого предмета. Но откуда ты взял это знание о назначении? Извне. Ты где-то читал, тебе кто-то сказал, или ты просто видел раньше, что на табуретах сидят. Такая вот, к примеру, тривиальная ситуация: в серьезном кабаке тебе подают блюдо, которое ты видишь первый раз в жизни, и кучу прибамбасов для него. Как ты себя ведешь? Оглядываешься по сторонам, в поисках информации со стороны клиентов, заказавших аналогичное блюдо, зовешь официанта и в лоб его спрашиваешь, на кой черт тут столько мисочек и ножей разной формы, или смущаешься, а? В любом случае, из этой ситуации ты вынесешь новое для себя знание и потом передашь его своим детям, если потребуется. Но вернемся к нашему табурету. Само понятие «деревянный» несет в себе бездну информации, которую ты почерпнул из опыта других людей, изучавших структуру дерева, его свойства, которые записали свои открытия в книги, чтобы ты смог потом ними воспользоваться. Нам вовсе не обязательно проверять тот факт, что дерево — отличное топливо, и что оно не тонет в воде. Или что исключением из этого правила является древесина Железного дерева. Мы вынуждены верить этому, потому что у нас не хватит жизни проверить все известные человечеству факты. Мы попросту пользуемся информацией наших предшественников, и не важно, кто эти предшественники — ученые или твои родители. Мы делаем это, чтобы когда-нибудь и самим стать предшественником для следующих поколений. Понимаешь, о чем речь, парень?
— О несовершенстве современной образовательной системы? — Взгляд Мары замер на мне, я улыбнулся, толкнул его в плечо. — Да ладно, понятно все. Валяй дальше.
Мара укоризненно покачал головой, продолжил:
— Природа, да и вселенная вообще, переполнена информацией, которую человечество неустанно разрабатывает. Но человек и сам производит информацию. Мы постоянно вводим в обиход понятия, ранее попросту не существовавшие. Мы смотрим на небо, а в результате получаем календарь, телескоп, астрономию, закон тяготения, квантовую механику, солнечный ветер, ядерное топливо и новые элементарные частицы. А сколько всего я не упомянул? Сколько специальных терминов только в твоей профессии инженера связи, а?
— У меня тоже это… есть… — попытался тихонько вставить Кислый, но Мару было не перебить:
— Но и это еще не самое важное. Давай посмотрим на этическую сторону нашей цивилизации. Культура, мораль, совесть, добро, зло, любовь, религия, Бог — очень информационные структуры, которые без человека существовать вообще не могут. Если человечество исчезнет, они исчезнут тоже. Дереву, таракану или креветке без разницы, что такое мораль. Эти духовные понятия существуют только как следствие жизнедеятельности нашей цивилизации, но они все равно информация, потому расположены вне человека. Таков наш путь эволюции — выносить информацию вне себя. Понимаешь, в чем тут дело? Если абстрагироваться от конкретных носителей информации, которых человечество придумало миллиончик, то появляется как бы новое независимое понятие — информационное поле. Эдакий эон данных, если пользоваться терминологией гностиков. В этом свете, нашу цивилизацию следует обозначать как humanitas informativus, и никак иначе. Потому что сознание — это следствие обработки информации центральной нервной системой, и никак не наоборот.
Мне было понятно, куда клонит Мара. Ребенок — этот новоиспеченный потребитель информации, появляется с совершенно чистым сознанием, и кроме нескольких основных инстинктов не имеет никаких навыков. Задача детства впитать и проанализировать бездну данных. Наверное, именно поэтому половая зрелость у человеческой особи наступает так поздно. Сама наша суть говорит о том, что прежде, чем ты не накопишь достаточно знаний, прежде чем ты не научишься сосуществовать в гармонии с миром и обществом, тебе размножаться рано. Я ответил:
— Сама природа говорит человеку, что пока он не накопит достаточно опыта, который может передать следующему поколению, плодиться ему воспрещается.
Мара кивнул и тут же отрицательно покачал головой. Продолжил:
— Потребность информации, и эта, как ты очень точно заметил, информационно-половая зрелость человеческого индивида — ее диктует не природа… по крайней мере теперь. Я хочу сказать: тот факт, что оперирование информацией стало для человеческого вида онтологичным фундаментом эволюции, оставили в его генном коде конкретный след. Возможно, жажда информации — это один из наших инстинктов.
Небо затянулось полностью. Черно-фиолетовые тучи в сизых прожилках ритмично озарялись бледными всполохами, словно пульсировали. Ни дать ни взять — человеческое сердце. Воздух напитался сыростью, от липового аромата не осталось и следа. Дождь готов был пролиться в любую минуту, но Мару это, похоже, не волновало. Меня, впрочем, тоже.
— Это… Сейчас дождь пойдет, — с тревогой прокомментировал Кислый климатические условия и присосался к своей последней бутылке.
Мара и бровью не повел. Я смотрел на него и думал, что в описанной им картине кое-чего не хватает. Спросил:
— Мара, если вся информация хранится вовне, то есть отдельно от человека, то где же хранится культура, как сущность, определяющая человечество? Я про культуру духа, про ту, которая формирует человеческий характер, а не ту, которая помогает писать песни и картины.
Мара кивнул, подтверждая справедливость вопроса, ответил:
— Культура строится на морали, а мораль — это всего лишь набор правил и стереотипов поведения. Как таковая, она все та же информация, которую люди вывели в отдельное понятие. Мораль — это такое себе «третье небо», если пользоваться терминологией все тех же гностиков.
Я посмотрел вверх. «Мораль» заполняла все видимое пространство черной тяжелой массой. Она все так же пульсировала, текла, неторопливо перемешивалась, давила на плечи и грозила влажным холодным наказанием. Я поежился. Мара продолжил:
— Доказательства этому очевидны. Если младенца поместить в совершенно отличный от нашего социум, младенец вырастит в существо, тому социуму соответствующее. Я говорю о психическом взрослении. Физиологически, он, разумеется, останется человеческой особью. Именно потому, что культура и мораль вне человека, и взрослея, человек черпает из тех информационных сфер, которые ему доступны.
— Но Маугли! Он же это... вернулся к людям! — вдруг вставил Кислый, радостный, что смог таки поучаствовать в диалоге.
— Киплинг безбожно врал, — спокойно парировал М

 

Комментарии

Максим 20.01.2009 00:12:21

Побольше бы таких качественных сайтов как ваш!

deadline 23.01.2009 17:38:07

нра.
но:
имхо, много букаф в начале про нейрофизиологов и проч., с момента, када кислый ушел за пивом и по синергию мужского и женского объектов включительно. либо я невкурила, к чему все это. если эти мысли не получат развитие дальше, то точна много букаф.
очепятка: "Марихуановое облако над журнальным столиков текло и менялось".
деепричастный оборот бы тут как-то согласовать надо по-другому: "Так вот, спускаясь вниз, уже почти добравшись до земли, гнилая деревяшка под моей ногой треснула, и я всей массой своего тела напоролся на ржавый гвоздь, торчащий, словно рыболовный крючок", а то "подъезжая к киеву,с меня слетела шляпа" палучаиццо.

Немец Е. 24.01.2009 04:11:26

deadline, конечно, все эти мысли получат развитие дальше. за опечатки спасибо.

Бонефон 19.02.2009 12:21:39

Евгений, а когда же продолжение?

Немец Е. 19.02.2009 14:01:21

Бонефон, не могу продолжение - издательство не разрешает.

Мишутка 15.09.2009 14:24:57

Блиииин....На самом интересном месте....Очередной облом - мы не станем сверхчеловеками..., а если и станем, то только за деньги))))

Оставить свой комментарий

 
 
 
 
Сообщение: Имя (ник):
Введите сумму: + =
 
 
 

 

 
 
     
 

Информация и тексты на сайте являются интеллектуальной собственностью автора и защищены авторским правом.
Копирование и размещение на других ресурсах сети возможно только с согласия автора.
E-mail: desert@desertart.ru

Дизайн сайта и авторский арт
Сергея Агарева