|
|
|||||||||||
Russian Beauty. Глава 323.12.2008 10:49:48 Я сплю до четырех дня. Спал бы и дольше, учитывая, что прошлые сутки я был на ногах, но что-то меня разбудило. Какой-то дискомфорт. Ах да, натурщица. Как там ее зовут?.. Она что, еще здесь? Господи, я драл ее, как козу, а она плакала, улыбалась и называла меня «милый». Ладно, хоть не «любимый». Очевидно, из моего урока по искусству она вынесла что-то другое.Звон посуды на кухне обрывает мои воспоминания. Я иду в холл, опираюсь плечом о перегородку и молча наблюдаю гостью. Она стоит у плиты ко мне спиной. Там что-то неторопливо шкварчит, пахнет жареным мясом. На девушке только джемпер, он едва закрывает ей ягодицы. Голые стройные ножки выглядят вполне привлекательно, но это не будоражит мою сексуальность, — я отстранен, я просто наблюдаю. Девушка ставит правую ногу на носок и, мурлыча что-то под нос, покачивает из стороны в сторону пяткой. У нее нежная розовая ступня. Неужели она вымыла пол? Вдруг она замирает, резко оборачивается. У девочки поразительное чутье на взгляд. Она робко улыбается, говорит: — Ты прямо как призрак, появляешься из ниоткуда. — Что ты тут делаешь? Она оглядывается на плиту, указывает пальцем на сковороду, отвечает: — Решила приготовить поесть. Подумала, что ты проснешься голодным. Девочка оправдывается за то, что без спроса начала хозяйничать на моей кухне, но я не это имел в виду. Я пристально смотрю ей в глаза, она же поднимает руку и засовывает в рот указательный пальчик. Это не мешает ей загадочно улыбаться. Она смотрит то мне в лицо, то опускает глаза на мои гениталии. Очевидно, она думает, что уже имеет на них право, или… имеет над ними власть? Я все еще смотрю ей в глаза, и до нее, наконец, доходит. Пальчик выскальзывает изо рта, рука безвольно падает. На ее личике выражение обиды и боли, словно я отвесил ей пощечину. Она готова заплакать, она отводит глаза, она тихо спрашивает: — Мне уйти? Уголки ее губ едва заметно опущены, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы губы сложились в символ грусти, даже не грусти — скорби. Прекрасная, гармоничная линия. Я силюсь вспомнить ее имя: что-то, похожее на Лелю. Может быть Лиля? Или Оля?.. Спохватываюсь, поясняю: — Я не про это. Сейчас день, разве тебе не нужно на учебу, или там на работу? Она вздыхает с таким облегчением, словно только что отменили конец света. От символа печали не осталось и следа, на губах снова улыбка, она отвечает: — Сегодня воскресенье. Я отворачиваюсь и иду в ванну. Воскресенье, надо же! Меня догоняет вопрос: — Сделать тебе кофе? Прежде, чем закрыть за собой дверь, я отвечаю: — У меня нет кофе. В ванной меня ждет кран, с его носа свешивается капля воды. Капля готова сорваться и разбиться о фарфор раковины. По спине пробегает волна легкой дрожи. Я улыбаюсь, образ все еще со мной. Капля-девушка-эмбрион, взгляд паники и покорности. Только вот кран не тот, кран должен быть старым и бронзовым, в трещинах и со следами коррозии. Мой же — конструкция зеркального никеля неправильной формы. Чертовски современно, очень практично. И абсолютно безвкусно. Надо было следить за сантехниками, когда они делали тут ремонт. Я открываю воду, каплю сметает шипящая струя. Я чищу зубы, потом забираюсь под душ и даю волю жестким струям как следует исхлестать мне спину и грудь. Я думаю: натурщица, что с ней делать? Я думаю: мне нужен фон для капли-эмбриона. Первый вопрос — головоломка, второй — вектор поиска. Я чувствую прилив бодрости и энергии. Мне легко, и хочется чудить. С полотенцем на голове я возвращаюсь на кухню. Стол уже сервирован. В тарелке белого матового стекла пригоршня дымящегося риса, отбивная и зеленый горошек. В горке риса медленно оплывает кусочек бледно-желтого масла. Отбивная обжарена в паприке, так что бледно-коричневая текстура мяса испещрена вкраплениями темно-красного и бардового. Мясо исходит соком, и пахнет как!.. как сочное жареное мясо. Я вдруг понимаю, что действительно голоден. Девушка говорит: — Ты так и будешь ходить голый? Я снимаю с головы полотенце и обматываю его вокруг бедер, сажусь за стол. Девушка показывает мне пачку молотого кофе, говорит: — Теперь у тебя есть кофе. — Где ты его взяла? — Купила. Разумеется. Как и все остальное: мясо, рис, горошек, масло… что-нибудь еще? Я уже не помню, когда в последний раз готовил дома. Я заботился только о баре, мой холодильник — покинутый всеми сирота. Если его в одночасье забить продуктами, выдержит ли его психика настолько кардинальную перемену бытия? Я представляю холодильник в смирительной рубашке. Он прыгает и бешено гудит, но не может овободиться. От этой картины мне становится жутко, я невольно перевожу взгляд на холодильник, но тот тихо и смирно стоит на месте. — Я не люблю кофе, — говорю я. Девушка пожимает плечами, прячет пачку кофе в настенный ящик, ставит на стол еще одну тарелку с таким же натюрмортом как у меня, садится напротив. Я отрезаю кусочек отбивной, отправляю в рот. Ножом и вилкой придаю горошку и рису форму лепестков, теперь общая композиция состоит из трех одинаковых по форме частей, — трилистник с лепестками разных цветов: коричневый, белый, зеленый. Девушка наблюдает за мной, она ждет моей реакции, она ждет одобрения. — Ну, как тебе? — спрашивает она. Я еще раз внимательно осматриваю натюрморт, отвечаю: — Не хватает синего, вернее, фиолетового. Может быть… немного синей капусты? Или красного лука? Знаешь, есть такой красно-фиолетовый лук. Она смотрит на меня озадачено, спрашивает: — Ты хочешь салат? — Нет. Не обязательно. — Я указываю вилкой в тарелку. — Натюрморт хорош, но ему не хватает синего. — Господи, — она улыбается, она рассматривает меня, как редкое животное. — Ну разумеется, на что обращает внимание художник в первую очередь… Ну, а как тебе мясо на вкус? Мясо… рис, горошек, масло, кофе, который я не пью… Я спохватываюсь, это же все стоит денег. Она же за это все заплатила! Да и работа натурщиц, конечно же, оплачивается, к тому же девочка отработала на всю катушку, только вот сколько я ей обещал? И как, черт возьми, ее зовут? Валя? Юля?.. — Сколько я тебе должен? Девушка перестает жевать, она смотрит на меня напряженно. Какой замечательный серый! Тревожный, как дождливое утро перед грозой. — За что? — спрашивает она ровно. — За работу, за обед. За все. Вилка выскальзывает из ее пальцев и со звоном падает на стол. Сейчас грянет гроза, в сером и сыром небе ее глаз носятся молнии. Она повышает голос: — Ты издеваешься, да?! Ее ноздри вибрируют, негодование в глазах бурлит, еще чуть-чуть и меня поразит разряд атмосферного электричества. В кончиках пальцев я уже чувствую эти токи. Я внимательно смотрю в лицо девушки, я спрашиваю: — Как тебя зовут? Она резко встает, стул, пронзительно скрипя, отъезжает назад, и в этот момент звонит телефон. Я поднимаю указательный палец, говорю: — Одну минуту, — и иду к телефону. Спиной я ощущаю ее взгляд. Не сомневаюсь, что ей охота запустить в меня чем-нибудь тяжелым. — Да, — отвечаю я на звонок. — Антон, где тебя черти носят? Второй день тебя ищу, — это Вадим, мой агент. — Зачем? — Зачем?! Я тебе поражаюсь! Тебя вообще не интересуют деньги, да? — Для такого волнения у меня есть ты. — Тебе со мной повезло, я ответственный человек. Ответственный за нас обоих. — Разумеется, учитывая, что твой процент иначе, как грабежом назвать нельзя. — Качественная работа должна и оплачиваться соответствующе. Ну да прекращай брюзжать. Я тебя не для этого ищу. Ты в данный момент никуда не собираешься? Вот оно что, Вадим собрался заявиться ко мне самолично. Но сейчас мне как-то не хочется обсуждать деловые вопросы, тем более в приватной беседе. Я вообще стараюсь избегать деловых вопросов, коммерция меня угнетает. Я говорю: — Сегодня воскресенье. У меня выходной. Трубка взрывается хохотом. Вадим смеется долго, с присвистом, так что я, в конце концов, уже собираюсь оборвать связь, но он находит в себе силы обуздать смех, продолжает: — Откуда ты узнал, что сегодня воскресенье? Неужели обзавелся телевизором? Но, главное, с каких пор у тебя появились выходные?! Его забавляет ситуация и меня это начинает раздражать. Я сухо отвечаю: — Я в работе. А ты прекрасно знаешь, что я терпеть не могу, когда меня отвлекают. Он возвращает дружеский тон: — Ладно, не кипятись. Уже и пошутить нельзя. Сделай в работе перерыв, и позволь мне сделать мою работу. А заодно обсудить твои творческие планы. — Свои творческие планы я ни с кем не обсуждаю. И тебе это хорошо известно. — Четыре твоих работы готовы уйти в Лондон, две в Париж и одна в Милан. И это еще не все! Проклятье, придется таки с ним повидаться. Повод таки достаточно веский. Я говорю: — Четыре, две и одна. — Вот-вот. Молчанием я мщу Вадиму за его хохот. Без моей подписи сделка не состоится, и он не получит свои дивиденды. А ему не терпится их получить, Вадик любит деньги. Только дождавшись на другом конце провода нетерпеливое сопение, я соглашаюсь: — Ладно, приезжай. Он тут же вешает трубку. Я оглядываюсь на девушку, она все так же стоит возле стола, подмигиваю ей, говорю: — Есть повод распить бутылку вина. Девушка медленно опускается на стул, берет вилку, говорит, не поднимая от тарелки глаз: — Забыла сказать, телефон звонил уже раза три, и еще где-то пиликал мобильный пару раз. Я хотела тебе его принести, но так и не нашла. В баре я беру бутылку сухого чилийского вина, откупориваю, возвращаюсь к столу, пытаюсь вспомнить в каком ящике винные бокалы, и есть ли они у меня вообще. — Тебе случайно не попадались бокалы? — на всякий случай спрашиваю девушку. Раз она хозяйничала тут несколько часов, вполне могла на них наткнуться. Девочка смотрит на меня снизу вверх и в ее глазах прыгают насмешливые огоньки. Она молча поднимается и направляется к крайнему настенному ящику. Проходя мимо, касается меня локтем, она так близко, что я ощущаю запах ее кожи, — все та же лаванда. Должно быть, это все же духи. Отворот джемпера сполз с плеча, бретелька бюсгалтера отсутствует, — джемпер надет на голое тело, зато отчетливо виден фиолетово-серый след от укуса. Пунктирным кольцом он опоясывает родинку. Девушка замечает мой взгляд, но не говорит ни слова. Она достает бокалы, возвращается за стол, смотрит, как я их наполняю. Затем поднимает бокал, и, глядя в глубину рубинового напитка, тихо спрашивает: — Зачем ты это сделал? В ее голосе снова вельвет, он мягкий, бархатный. Я молчу, она продолжает: — Зачем ты меня укусил? Мне больно до сих пор. — Считай, что это автограф. На своих работах я ставлю подпись. Ее взгляд опускается на столешницу, и, словно набравшись храбрости, рывком поднимается вверх — на меня. — Я — твоя работа? — В тот момент именно так и было. По-другому и быть не могло. — Ты поставил на мне свое клеймо, — она говорит это как-то отстраненно, так что невозможно понять, как она к этому относится. — Как на животном. Заклеймил меня, как корову, да? — Ну, если тебе нравится такая постановка вопроса… Разве я могу заставить тебя видеть мир иначе? У нас демократия. — У нас демократия, — эхом повторяет она. — А ты меня заклеймил. Как рабыню. Я внимательно смотрю ей в глаза и вижу там покорность. В ее голосе вовсе нет протеста. Я думаю: тебе это и нужно, девочка, да? Ты это искала. Я же… я хотел откусить от тебя кусочек плоти, чтобы сравнить рану с розой, которую ты принесла. Нет, милая, правда тебе не нужна. Правда повергнет тебя в ужас, лучше держись от нее подальше. Я отвечаю просто: — Да. Она подносит бокал к губам, делает глоток. Когда бокал возвращается на стол на ее розовых губках остается четкий рубиновый след, так, словно по губам полоснули лезвием. — Но синяк пройдет, — замечает она. — Твой след на моем теле исчезнет. И потом я снова буду свободна, — ты это хочешь сказать? Я встаю из-за стола, обхожу его, окунаю палец в вино и провожу им, словно кистью, по губам девушки. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, серый в ее глазах покрылся серебряным глянцем, он блестит и готов пролиться. Я говорю: — Мой след никогда не исчезнет в твоем сердце. Я откусил кусочек от твоей души. Я склоняюсь и целую ее в губы, выкрашенные в рубиновый. Ее дыхание учащается, она боится пошевелиться. Ее язычок, горячий и мокрый, боязливо отвечает на мой поцелуй. Я чувствую волчий аппетит. Я сдвигаю тарелки и укладываю девушку на стол. Трель домофона возвещает о приходе Вадима. Девушка смотрит на меня вопросительно. Я надеваю халат, прихватываю початую бутылку вина, пару бокалов и иду открывать дверь. Я знаю, как сильно Вадим любит вино. — Don’t worry, это по работе, — успокаиваю я девушку. Вадим в темно-сером костюме. Синяя рубашка и желто-оранжевый галстук. На пальце перстень белого золота с черным массивным камнем. На ногах изящные туфли сияющей коричневой кожи от Prado. Подмышкой кожаный коричневый кейс для документов. Кожа кейса под стать обуви, — это то, что называется стилем. Зачесанные назад волосы блестят от геля. Одеколон, разумеется, Kenzo. На губах блуждающая улыбка, в глазах спокойствие и удовлетворение — взгляд сытого хищника. Замечательный экземпляр успешной буржуазии. — Пижон, — заключаю я. — Во что превращается моя жизнь! Ко мне повадились ходить пижоны! Мне просто ужасно повезло с агентом. Вадим безразлично осматривает меня с головы до ног, на мгновение задерживает взгляд на бутылке вина в моей руке, кривится. — Отвянь, — совершенно беззлобно отвечает он. — Я к тебе прямо с деловой встречи. В отличие от тебя, я работаю и по воскресеньям. Our respected London experts of beauty wanted to discuss some details of buying pictures by Russian master Anton Gruvich1. — I hope, you knocked lots bank-notes with Queen imprint out of those experts, didn’t you?2 — It couldn’t be in other way. I even decided how I would spend my commission.3 — No doubt.4 Наверняка придумал купить себе американское авто модели шестьдесят пятого года, или какую-нибудь посудину с белым парусом. Очередная жертва на алтарь мелкобуржуазного образа жизни. Но Вадим уже не обращает на меня внимания, на кухне он заметил натурщицу. — Так вот почему у тебя воскресенье. Вот какая у тебя работа!.. Кто это прекрасное создание? — вопрошает он, не отрывая от девушки взгляд, полный сексуального магнетизма. — Пошли, — говорю я, разворачиваюсь и направляюсь в студию. — А то запамятуешь, зачем явился. Вадим разувается и неохотно следует за мной. Прежде чем войти в студию, он еще раз оглядывается на девушку. — Would you like a cup of coffee, gentlemen?5 — доносится вельветовый голос из кухни. В вопросе чувствуется улыбка. — Certainly! — тут же возвещает Вадим, — Without sugar, please.6 Он заходит внутрь, аккуратно прикрывает за собой дверь, поворачивается ко мне. Его брови ползут вверх, губы вытягиваются, Вадик делает два глубоких кивка — извечный жест одобрения, в пол голоса подкрепляет свою мимику словами: — Обалденная куколка! Как она сосет? Я неторопливо тяну вино. Не дождавшись моих комментариев, Вадим строит скорбную физиономию, продолжает: — Иногда я откровенно тебе завидую. Тут такие бабки приходится на них тратить, а к тебе сами добровольно приходят, да еще, поди, и денег не требуют. Чем ты их берешь? — Это же музы, Вадик. Они не приходят, они прилетают. Надо только окна держать открытыми. — Надо было учиться рисовать в детстве, — скорбно заключает он. Я протягиваю ему бокал, указываю на кресло. Вадим садится, подносит бокал к носу, морщится, переводит на меня вопросительный взгляд. Вадик может двадцать минут к ряду расписывать неземной букет какого-нибудь Шато Бардо урожая 1982 года, если необходимо произвести впечатление на потенциального покупателя, при этом к вину он совершенно равнодушен. Состроив невинную физиономию, Вадик спрашивает как бы невзначай: — Может быть, у тебя найдется виски? Я не помню, есть ли у меня виски, но и проверять бар не тороплюсь. Я опускаюсь на стул, спрашиваю: — Что там с англичанами? Вадим растягивает лицо в довольной ухмылке, расстегивает кейс, достает документы, протягивает мне. Комментирует: — Ознакомьтесь, сударь, и если вас все устраивает, просто поставьте подпись. Я бегло просматриваю документы, выхватывая из контекста только названия работ и суммы. Все же Вадим знает свое дело, в Англию уходят четыре не самых лучших картины, но за самые лучшие цены. Англичане тупы, я всегда это знал. Не поднимая головы от документов, я протягиваю руку ладонью вверх. Вадим тут же вкладывает в мои пальцы ручку. Ручка увесистая, я перевожу на нее взгляд. Это черный Parker с золотым пером. Я поднимаю на Вадика глаза, тот неопределенно пожимает плечами, говорит с наигранным негодованием: — Я, между прочим, с серьезными людьми общаюсь! Я возвращаюсь к документам, один за другим подписываю их, передаю назад Вадиму. В дверь осторожно стучат. — Ну ни фига себе! — тихонько восклицает Вадим. — Мои стервы всегда вламываются без стука и предупреждений! Я улыбаюсь, оглядываюсь на дверь, кричу: — Входи. Девушка держит поднос, на нем дымятся две чашечки кофе. Помимо джемпера на ней уже надеты джинсы. Вадик смотрит на ноги девушки с явным сожалением. — Ваш кофе, господа, — объявляет девушка и ставит поднос на табурет. Стол в моей студии отсутствует. — Прекрасная нимфа, поскольку ждать от этого мужлана, что он нас познакомит, все равно, что уповать на второе пришествие, позвольте узнать ваше имя? — Вадик улыбается девушке во все тридцать две белоснежных зуба. В погоней за «американской улыбкой» три месяца назад он все свои зубы заменил на фарфоровые. С тех пор он не пьет кофе. Под рукой оказывается карандаш и ластик. Сначала я бросаю в Вадима карандаш, затем ластик. Карандаш попадает ему в щеку, ластик он успевает отбить. Девушка улыбается, оглядывается на меня, как бы спрашивая разрешения, я говорю: — Скажи, иначе этот кабель не отстанет. Карандаш отправляется в обратный путь, я ловлю его на лету. — Люда. Черт, ну конечно же! Леля — Люда, как я мог такое забыть?! Определенно, Вадик заслужил бонус. Вадим встает и галантно кланяется. — Очень приятно, Вадим. — Ладно, хватит кривляться. Что там у нас еще осталось? — я оглядываюсь на девушку, говорю, — Люда, загляни, пожалуйста, в бар. Если найдешь там виски, накапай нашему гостю грамм сто. Ладно, сто пятьдесят. Девушка идет к выходу, Вадик провожает ее задницу взглядом, но это не мешает ему отвечать на мой вопрос: — С французами встречаюсь во вторник, с итальянцами в среду. — Дверь за девушкой закрывается, Вадим тут же переводит взгляд на меня. — Кстати, французы сильно настаивали на твоем присутствии. Я молчу. — Ну что за кислая морда! — восклицает Вадим. — Можно подумать, тебе предлагают вырвать зуб! — Ты же знаешь, как я отношусь к подобным встречам. — Знаю, — соглашается Вадим, — но настаивают! — Слушай, мое дело писать картины. Твое — их продавать. Я продавать не умею, а потому могу вполне неосознанно завалить сделку. Вадим сопит секунд пятнадцать, наконец, соглашается: — Ладно, я придумаю что-нибудь. — Потому что это твоя работа. — Потому что это моя работа. — Хороший мальчик. — Пошел на хуй. — Расслабься, сейчас принесут твое любимое пойло, — я улыбаюсь. — Это чуть ли не лучший момент нашего общения. После, разумеется, твоей каракули на договорах. Кстати, это не катер. И не Ягуар модели шестьдесят третьего года. Но это тоже автомобиль. Porcshe 911. Я внимательно смотрю на Вадика, спрашиваю осторожно: — Porcshe 911? Кабриолет с откидным верхом, я правильно понял? — Именно! Молочно белый, словно жемчужина! О такой тачке я мечтаю уже года три. С моими комиссионными от последних продаж, я, наконец, смогу его прикупить. Послезавтра я встречаюсь с продавцом. Я думаю: сколько белых кабриолетов Porcshe 911 в этом городе? Десять? Пять? Или всего один? Я говорю: — Ты определенно не пижон. По-крайней мере, пижон с чувством гармонии должен называться как-то иначе. Дай знать, когда эта красавица станет твоей, хочется прокатиться в стильной тачке. — Без проблем. Люда входит в студию и протягивает Вадиму коньячный бокал, косится на две нетронутые чашки кофе, но не комментирует. В бокале Вадима бледно-рыжая маслянистая жидкость ловит и аккумулирует вечернее солнце. Я думаю, что виски — это жидкий магнит света. Я смотрю на бокал до тех пор, пока Вадик не подносит его к губам. Он делает большой глоток, в удовольствии щурится, потом открывает глаза и пристально смотрит на девушку. Затем запускает пятерню во внутренний карман пиджака, чего-то там шарит, говорит: — Людмила, милая. Когда этот мужлан вам надоест, — его рука возвращается из путешествия по лабиринтам кармана, и протягивает девушке визитку, — позвоните мне. Я не позволю такому прекрасному созданию засохнуть от недостатка внимания. Девушка не смотрит на протянутую визитку, она не видит ухоженных пальцев, она не обращает внимания на ровный загар кисти и массивный перстень белого золота с черным камнем, она смотрит Вадиму в глаза, и очень серьезно говорит: — Антон не может надоесть — он гений. В наступившей паузе Юля плавно разворачивается и бесшумно плывет к выходу. Вадим с открытым ртом провожает ее взглядом, все еще протягивая в пустоту бесполезную визитку. Я готов расхохотаться. Вадик в один глоток допивает виски, откидывается на спинку стула, тихо комментирует: — Да никто и не сомневался. Это нас и кормит… При всей комичности ситуации, я не очень то верю Вадику. Он вполне может разыграть страдальца, если ему требуется растормошить в ком-то сострадание. В данном случае — во мне. Вадим не плохой человек, не самый плохой из тех, кого я знаю, но мне уже начинает надоедать наша встреча. Мне хочется ускорить ее завершение. Я говорю: — Вадик, что еще? Я знаю, что ты пришел не только с договорами. — У тебя нет сердца, — ну прям Шекспировский персонаж! На его лице трагедия, на его холеной морде невыносимая духовная мука. — Ты вообще предполагаешь, что на этой земле могут страдать не только гении?! — Вадик, я уже отдал должное твоему таланту. Ближе к делу. Чего тебе еще от меня надо? Он сопит еще четыре секунды, потом его дыхание выравнивается, он хитро щурится, говорит: — Ладно, тебя все равно не проведешь. Есть чисто коммерческий проект. И замолкает на целую минуту. Он пялится на меня так, словно рассматривает греческую скульптуру. Его взгляд призван убедить меня в том, что дело пустяковое, но прибыльное, и то, что я за него возьмусь — решенный факт. Я думаю: станет Вадик похож на африканского аборигена, если ему проткнуть нос карандашом? И еще: что это за девичьи откровения? Сценка, разыгранная натурщицей вполне убедительна, уже очень она смахивает на правду. Так что это, — жажда гламура, который она может с меня поиметь, или наивная влюбленность?.. Я говорю: — Очевидно, я должен догадаться, о каком проекте идет речь. — Я знал, что это тебя заинтересует! — каков стервец! — Дело такое: есть мешок с деньгами по имени Михаил Тормач. Очень большой мешок с очень большими деньгами. Он собрался открыть свой ресторан, вернее, уже открыл, и хочет переплюнуть конкурентов шиком, гламуром и стилем. — Я здесь при чем? — При том, что Тормач не ровно дышит к живописи вообще и к твоему таланту в частности. В его коллекции есть Дега, Матис и Антон Грувич. Короче, он твой поклонник. — Я тронут. Что дальше? — Если бы ты согласился оформить фасад его нового ресторана, его благодарность не знала бы границ. — Да ты совсем умом тронулся, что ли?! Вадик, я не дизайнер интерьеров! — Да погоди ты! Речь не идет о дизайне интерьера, у него этих мудаков хватает. К тому же дизайн оформлен уже. Ты же бренд! Тебе дается полная свобода действия и выбора. Скажешь, выкрасить в фиолетовый с красными крапинками — так и сделают. Скажешь, заляпать говном, никто не станет возражать. Главное, что под этим будет стоять твоя подпись, для него это мега круто. Вспомни, даже Сальвадор Дали оформлял витрины для какого-то магазина и не ерепенился! Тормач получит от тебя авторское оформление фасада своей забегаловки, а мы от него сумму, сопоставимую с выручки от продажи твоей лучшей работы! Я молчу. Я думаю: ресторан, это там, где кормят. И кормят, как правило вкусно. Спрашиваю: — Где он? — Тормач? Да бог его знает, сейчас позвоню, — Вадим достает сотовый телефон. — Что ты хочешь спросить у него такого, чего не знаю я? — Да не Тормач, его ресторан. Где он находится? — А. На Калужской. Сорок восемь. Хороший район, надо признать. Я думаю: моя картина размерами в несколько квадратных метров почти в самом центре города — это не плохо. Это, черт возьми, совсем не плохо! Это тот случай, когда живопись выйдет за стены выставочных залов и, никого не спрашивая, вторгнется в жизнь людей. Не ценителей искусства, не богемных ротозеев, но обычных людей, которым отродясь не приходило в голову мысль посетить музей. Сможет ли моя работа тронуть их души? Пощекотать сердца? Прищемить яйца?! Я говорю: — Ладно, я подумаю. Вадим улыбается. Он думает, что это его заслуга — он смог убедить талантливого, но строптивого художника взяться за работу не достойную великого мастера — работу подмастерья. Я не пытаюсь его разубедить. Я говорю: — Вадик, если это все, то проваливай. Вадик в один глоток допивает кофе, выбирается из кресла, потирает руки. Он все еще улыбается, говорит: — Представляешь, какой парадокс! Не смотря на то, что ты полностью больной на голову, к тому же последняя сволочь, иногда с тобой бывает приятно работать. — Иди уже. Вслед за Вадимом я выхожу из студии. — Людмила, кофе был замечательный! До скорой встречи! — радостно кричит Вадим. Чертов лицемер. В ответ девушка машет ему рукой. Прежде, чем закрыть за собой дверь, он оборачивается ко мне и в пол голоса спрашивает: — Так что, как она сосет? Я думаю: Вадик купит машину, которую во сне ослепили. Этим утром я выколол ей глаза. Мне смешно, я говорю: — Проваливай. — Уверен, что просто супер. Дай знать, когда с ней наиграешься, лады? — Еще одно слово, и я тебя уволю. Вадик делает испуганное лицо и уже собирается возмутиться, но я выталкиваю его через порог и захлопываю дверь. Можно подумать, он и в самом деле испугался. Я оглядываюсь и смотрю на девушку. Она курит, выпуская тонкую струю дыма в вытяжку над плитой. Дым почти белый, он острым конусом струится в сторону вытяжки, затем ломается почти под прямым углом и исчезает в решетке фильтра. Кажется, что девушка держит во рту трубку, вылепленную из дыма. Я думаю: натурщица, что с ней делать? Я думаю: фон для капли-эмбриона должен быть яркий, а значит искать его надо днем, при свете солнца. Сегодня мне его уже не найти, сейчас уже начало восьмого вечера. Я говорю: — Похоже, ты решила остаться тут надолго. Она отвечает совершенно спокойно: — Да. Ты хотел мне заплатить, так что это моя цена — я хочу увидеть мир твоими глазами. — Это опасно, девочка. Увидев то, что вижу я, ты можешь лишиться зрения. Она тушит сигарету в струе воды, выбрасывает окурок в корзину для мусора. Затем поворачивается ко мне лицом, пристально смотрит мне в глаза. Нас разделяет десять метров пространства. Нас разделяет бездонная пропасть мировосприятия. Неужели она действительно хочет навести между нами мост? Она говорит: — Я готова рискнуть, — и медленно идет мне навстречу. Она готова рискнуть, — разве могу я ей запретить? В конце концов, у нас чертова демократия. Я говорю: — Ну что ж. В таком случае собирайся, мы идем в ресторан. Люда замирает на пол пути, в ее глазах паника, она восклицает: — Мне же нечего надеть! ______________________________________ 1 Наши многоуважаемые Лондонские ценители прекрасного хотели обсудить детали приобретения картин знаменитого русского художника Антона Грувича. 2 — Надеюсь, ты выбил из этих ценителей максимум денежных знаков с изображением королевы? 3 — Иначе и быть не могло. Я даже знаю, куда потрачу свои комиссионные. 4 — Не сомневаюсь. 5 — Не желают ли господа кофе? 6 — Конечно! Без сахара, если можно.
Комментарииtimon 09.01.2009 11:14:23Спасибо... давно уже ничего не трогает, а тут замираю... завидую... вырываюсь за рамки. забываю обо всем. и все равно не сказал того, что хотел :) Немец Е. 11.01.2009 15:04:01спасибо, timon. necropunk 29.01.2009 09:25:23Отлично... НемецЕ. 29.01.2009 09:46:40спасибки, панк. Медвежуть 08.03.2009 15:18:42Очень понравилось. Продолжение давай Немец Е. 09.03.2009 04:47:34Медвежуть, нету пока продолжения. чота меня щас не прет эта тема.. Masher 24.04.2009 15:34:43"В наступившей паузе Юля плавно разворачивается и бесшумно плывет к выходу" Немец Е. 17.07.2009 09:54:15Masher, спасибо, поправлю. Оставить свой комметарий
|
|||||||||||
Информация и тексты на сайте являются интеллектуальной собственностью автора и защищены авторским правом. |