Flash Player отсутствует. Загрузить
 
   
 
 

Ты умрешь завтра. Глава 9 (часть 1)

13.08.2008  08:18:56

Эта глава получается большой, поэтому я решил разбить ее на две части. Вторую часть выложу завтра, в крайнем случае послезавтра.

В час, когда один день кончается,
а другой еще не настал,
в час, когда время застыло,
найди человека, который тогда и теперь,
от начала времен, управлял твоим телом,
ищи его хотя бы за тем, чтобы кто-то
отыскал его после, когда ты умрешь.


Г. Сеферис, «Костры святого Иоанна».

События требовали всестороннего анализа, но смерть Алевтины Васильевны отодвинула разговор историка Семыгина с доктором Чехом на целых два месяца. У Антона Павловича поседел левый висок, да и вообще выглядел он постаревшим лет на десять, и Аркадий Юрьевич не решался заводить с ним беседу на общественные темы, понимая, что Антону Павловичу в данный момент не до них. Скорбь, — она всегда очень личная, даже эгоистичная, и каким бы высокоидейным гражданином-общественником не был человек, посягать на его горе — это посягать на саму суть человеческую.
Военные активно участвовали в ликвидации последствий стихии, что Аркадий Юрьевич, уверенный, что климатический катаклизм — следствие взрыва ядерной бомбы, прокомментировал следующим образом:
— Грехи замаливают.
Поворотову же было не до язвительности, факт урагана он не связывал с деятельностью армии, и на военных просто молился, потому что их помощь в восстановлении Красного оказалась неоценима. Почти две сотни горожан остались без крова, и их срочно требовалось обеспечить жильем. Было нарушено водоснабжение, а подача электричества осталась только в северном районе, и это притом, что со дня на день осень могла обрушить на город холодные дожди.
Пострадал и завод. Торнадо вскрыл стены одного из складов готовой продукции, сгреб в охапку тонны чугунных чурок, а затем, словно из скорострельной пушки, разметал смертоносные снаряды по округе. Чугунные чурки с легкостью пробивали кирпичную кладку (местами стены обрушились полностью), корежили оборудование и рвали трубы. Именно так и погиб Иван Староверцев, железная болванка угодила ему в грудь, буквально разорвав несчастного контролера пополам. Иван знал о своей смерти, накануне Никодим посвятил его в эту неизбежность, но прятаться от предначертанного не стал, напротив, известие принял с облегчением, потому что в жизни своей уже давно не видел никакого смысла, а в смерти надеялся найти успокоение. Когда торнадо ворвался на территорию завода, и звук его, похожий на работу жерновов диавольской мельницы, заставлял вибрировать стены заводских строений, Иван вышел стихии навстречу и с улыбкой смотрел на обезумевший ураган. В эту минуту он отчетливо вспомнил свою супругу, — не ту, которой она была на свадьбе или в моменты счастья беременности, но ту, чей образ он узрел в темном окне комнаты Никодима, — с окровавленной головой и черными гадюками, выползающими из глазниц. Иван больше не боялся своей жены, — ни живой, ни мертвой, демоны прошлого оставили его в покое, сумасшествие настоящего — не тревожило. Эта странная улыбка, в которой было больше отречения, чем радости покоя, осталась на его лице и после кончины, — с ней его и похоронили.
Директор завода Огрехин был одновременно и в ярости, и ужасе. Производительность предприятия резко упала, убытки были колоссальны. Почему никто не предупредил о надвигающемся шторме?! Почему возможность подобных катаклизмов не была учтена при строительстве завода?! И, пожалуй, самый животрепещущий вопрос: кто, в конце концов, будет за это отвечать?! Прекрасно понимая, что когда виновных нет, их назначают, Борис Поликарпович испытывал страх за свое будущее, а может и за жизнь. На следующий после катастрофы день он дозвонился до своего начальства в область и доложил о случившемся. Ответом ему было минутное молчание, за которое Огрехин успел три раза вспотеть и три раза распрощаться с карьерой, затем задумчивый голос на другом конце провода начал говорить, и по мере этого монолога интонация набирала агрессию.
— Торнадо, говоришь… Какое еще торнадо? Какое, в бога душу мать, торнадо?! Мы что, в чертовой Америке живем, что ли? Мы — в СССР! В СССР не бывает торнадо! Тем более, в твоей гребанной тайге! Завязывай с пьянством, Огрехин, иначе — партбилет на стол! Мы тебя на ответственное место поставили, чтобы ты железо стране давал, а ты нас фантазиями потчуешь! Завтра жду детальный отчет, и чтобы никаких надуманностей! А то подвинем мы тебя кем-нибудь более здравомыслящим! И знай, Огрехин, если в ближайшее время работу завода не восстановишь, тебе — пиздец!
Вот так вот. Не было торнадо. Партия сказала, что на территории СССР не может быть ничего такого, значит, его и не было. И точка. А что было? У-ра-ган. Шторм. Массовое помешательство населения, — все, что угодно. Но не торнадо. Про дождь из рыбы Борис Поликарпович даже заикаться не стал, — побоялся в дурдом угодить.
Одним словом, директору завода было не до разрухи Красного, потому как у него своих бед вагон и маленькая тележка образовались. Функционирование предприятия требовалось вернуть в норму как можно скорее, и Борис Поликарпович бросил на это все силы, сам из цехов сутками не вылезал, и даже спать домой не ездил, у себя в кабинете на кожаном диванчике ночевал. Той же отдачи и от подчиненных требовал, и надо отдать ему должное, — добивался. Так что когда к нему примчался председатель горисполкома с просьбой выделить строителей, Огрехин чуть ли не пинками его из кабинета вытолкал и матерился так, словно именно Поворотов и был повинен в случившейся катастрофе.
Военных уговаривать не пришлось, напротив, они сами за дело принялись, как только торнадо унялся. Солдаты действовали слажено и организованно. Они рассредоточились по городу группами по два отделения и под четкими командованием сержантов и младшего офицерского состава быстро разгребали завалы, пострадавших доставляли в поликлинику, для лишенных жилья горожан разбивали армейские палатки и полевые кухни. В распоряжение доктора Чеха прибыл военврач Гуридзе с тремя санитарами и запасом медикаментов, бинтов и одеял. А уже на следующий день военные приступили к восстановлению жилых домов, которые можно было восстановить, и воздвижению новых, благо лесоматериала для города они заготовили достаточно. Да и горожане работы не гнушались. Трагедия объединила людей, сплотила их, забыты были обиды и разница в социальном положении, отодвинулась на задний план безысходность, — у народа появилась общая цель, и он охотно, даже с какой-то радостной злостью бросался на руины покалеченного города. Что-то в этом было от Великой Революции, от инстинктивной потребности иного — лучшего будущего, надо полагать. Даже Барабанов с воодушевлением таскал доски и бревна (пилу или молоток ему не доверяли), испытывая от всеобщего единения чувство душевного подъема, — ощущал Кондрат Олегович себя солдатом великой страны, вставший на защиту родины, напитывался позитивной энергетикой, чтобы чуть позже описать борьбу советского человека со стихией в своей поэме.
Так что работа на улицах Красного кипела круглыми сутками и к празднику Великой Революции была практически завершена, от чего председатель горисполкома испытывал неописуемое счастье.
К этому времени и Антон Павлович справился с душевными муками, и показателем этой его победы стало то, что трагическому катаклизму он дал имя своей жены. Тем самым Антон Павлович как бы утверждал, что память о человеке так же важна, как и сама жизнь человека, и что память эта куда сильнее, куда живучей, чем бездушная мощь слепой стихии. Наверное, доктор Чех ошибался, но это помогло ему выкарабкаться, он заметно оживился, прошла его замкнутость. А горожанам идея заведующего поликлиникой понравилась, потому что чувствовалась в ней как внутренняя гармония, так и вызов природе, и в истории Красного случившийся 7 сентября 1972-го года природный катаклизм утвердился, как «ураган Алевтина». Позже это нововведение примут на вооружение климатологи всего мира, и будут давать женские имена всем ураганам, но никому из жителей ПГТ Красный узнать об этом будет не суждено.

10-го ноября историк Семыгин пригласил доктора Чеха на ужин. За трапезой разговор шел о текущих делах, никак не связанных с тревожными событиями, потому что Аркадий Юрьевич не хотел посвящать в свои опасения жену и дочерей. Но после ужина женщины Семыгина удалились, а мужчины, прихватив баночку настойки доктора Чеха и пару рюмок, переместились на балкон, где у Аркадия Юрьевича был обустроен личный рабочий кабинетик. Аркадий Юрьевич тут же поведал другу историю своих поисков и открытий, начав с письма отца Сергия и закончив обнаруженным в документах прошлого камнем на имя Алатырь. Дав доктору Чеху минуту на осмысление услышанного, Аркадий Юрьевич подвел итог.
— Есть у меня предчувствие, Антон Павлович, что корни теперешних событий уходят в историю двухсотлетней давности. А может и еще дальше, ко временам, когда наши славянские предки писали свои мифы. Что вы обо всем этом думаете?
Рассказ Семыгина Антон Павлович слушал внимательно, но скорее отстраненно, чем с интересом, та же интонация слышалась и в его ответе:
— А что я могу об этом думать, голубчик? Вы проводите параллели между преданиями и современностью, находите идентичные черты, и заключаете, что история циклична, потому что какие-то события или образы прошлого совпадают с настоящим. Следовательно, поняв те события прошлого, мы поймем что и почему творится сейчас. И, как ученый, ни к чему другому вы и не могли прийти, потому что путь человека науки — это поиск, анализ, выводы, и затем, если повезет — новый закон мироздания. Но с другой стороны, в прошлом всегда можно найти параллели настоящему, то есть вообще — всегда. И давайте смотреть правде в глаза — эти совпадения происходят не потому, что они подчинены одному закону, а потому что количество событий так велико, просто колоссально, что рано или поздно эти события вполне могут повторяться, подчиняясь не какому-то единому принципу, но случайности. А учитывая, что чем дальше в прошлое, тем сильнее размыты факты, а трактовка их все более туманна, то и кажущихся совпадений становится больше. Ну сами подумайте: возвестил французский аптекарь о грядущей войне, которая унесет миллионы жизней, а к власти придет тиран-диктатор, ну и что? Мы с вами тоже можем сделать такое предсказание, потому что когда-нибудь война все равно случится. Главное не вдаваться в детали: кто с кем будет воевать, кто победит, как будут звать диктатора и так далее. Вот и выходит, что кто-то видит в таком предсказании деяния Гитлера, а кто-то не воспринимает их всерьез. Не будем далеко ходить: мои исследования. Вспомните, Петр Первый специальным указом учредил кунсткамеру, которая в Ленинграде существует и по сей день. В ней собраны образцы мутаций животных и людей. Следуя вашей логике, я должен предположить, что мутации населения планеты цикличны, вернее, какой-то процент их существует всегда, но пики повторяются, верно? Но ведь это противоречит здравому смыслу, голубчик, потому что процент мутаций, да и просто заболеваний, в нашем городе намного выше, чем «на земле». То есть сейчас пики мутаций мы наблюдаем не исторические, а географические.
— Кто знает, — возразил историк Семыгин. — Может быть, мы как раз наблюдаем и те, и другие. Катастрофически не хватает информации. Жаль, мне так и не удалось обнаружить свиток, о котором упоминал отец Сергий… В любом случае, вы меня разочаровываете, Антон Павлович. Не ожидал, что вы воспринимаете все настолько консервативно. Сами посудите, события, которые у нас происходят, настолько неординарны, что для понимания их природы нужен новый, нетрадиционный подход.
— Аркадий Юрьевич, голубчик, я на десять лет старше вас, и хорошо понимаю вашу тягу к структуре. Ведь структура предполагает гармонию, внутреннюю красоту. Я же не спорю — идея о том, что наш город построен на месте Мировой оси, а в его корнях ползает Змей — наша Fluvius nigra, завораживает и притягивает.
— Притягивает и пугает, — вставил Аркадий Юрьевич. — Потому что намекает на колоссальные, может быть даже космические силы, управляющие нашей жизнью.
— Вот-вот. Но меня пугает не это. Вы, голубчик, стремитесь к структуре, потому что такова природа мышления человека, ну и потому, что без структуры не может быть науки, а вы — ученый. Я не отрицаю причинно-следственных связей. Несомненно, все, что мы видим, имело толчок, который сделали, как люди, так и природа. Но количество этих причинно-следственных связей настолько велико, может быть даже неисчислимо, что результат их переплетений в конечном итоге непостижим. Нас окружает хаос, в котором вы пытаетесь найти линии логики, словно наша жизнь — художественный роман.
— Почему? — удивился Аркадий Юрьевич. — Я не собирался проводить аналогию между нашей жизнью и художественной литературой.
— И правильно делали, потому что никаких аналогий там нет. Но где-то глубоко внутри вам бы хотелось, чтобы именно так оно и было, сознайтесь. Потому что в художественной литературе каждая сцена, каждое действие, любой предмет или мимолетное слово подчинено законам жанра и стиля — структуре. С самой первой буквы писатель развивает мысль или идею, которой читатель, в конечном итоге, должен проникнуться — принять или отвергнуть. Если герой умирает, то читателю понятны причины его кончины — либо герой ее заслужил, либо он отдал свою жизнь во имя идеи, любви или Бога (что, в общем-то, тоже — идея). В любом случае смерть объяснима, и является логическим выводом, подведением итогов, так сказать. Помните: «если в первом акте на стене висит ружье, то в пятом оно должно выстрелить»? А теперь, голубчик, оглянитесь по сторонам. Вокруг нас умирают люди без всяких причин. Их смерть случайна, а потому нелепа. Хорошие это были люди, или плохие, заслужили они смерти, или напротив — не заслуживали даже рождения, — в нашей реальности все это не имеет никакого значения. А если в смерти нет смысла, то теряется смысл и в жизни. Какая тут может быть аналогия с литературой? Я, дорогой мой Аркадий Юрьевич, в последнее время часто задаюсь вопросом: что более нереально, наш мир, или мы сами?
Аркадий Юрьевич не был готов к решению метафизических дилемм, потому промолчал. Не дождавшись ответа, Антон Павлович продолжил с грустной улыбкой:
— Если кто-то когда-нибудь напишет роман о нашей с вами жизни, или тем более о жизни Красного, этому роману признательность читателя будет заказана, читателям не нужен хаос на страницах книги, им достаточно его в реальности.
— Но хаос Красного — всем хаосам хаос! — Аркадий Юрьевич даже немного повысил голос, недоумевая, почему доктор Чех, человек практичного склада ума и житейской рассудительности, вдруг ударился в такой откровенный фатализм.
— Именно это меня и пугает, дорогой мой Аркадий Юрьевич. — Наш хаос в своем развитии достиг совершенства, следовательно, наше существование утратило даже надежду на смысл, который вы так отчаянно хотите отыскать.
Семыгину вдруг пришла в голову мысль, что на самом деле Антон Павлович все еще не оправился от смерти супруги.
«Все это многословие и философский подтекст — результат отчаянно попытки найти все тот же смысл в смерти Али, — размышлял историк Семыгин, — и полное поражение в этих поисках. Ах, Антон Павлович, бедный вы мой человек, переборите ли вы это когда-нибудь?..»
Пытаясь выйти из затруднительного молчания и хоть немного отодвинуть беседу от мрачных тем, Аркадий Юрьевич произнес с ироничной улыбкой:
— Кто знает, Антон Павлович, возможно уже родился человек, который напишет о нас роман.
Доктор Чех кивнул, словно акт рождения будущего летописца их жизни уже и в самом деле состоялся, серьезно ответил:
— Надеюсь, он сможет найти объяснение тому, что здесь творится.
Понимая, что того разговора, на который надеялся историк Семыгин, не получилось и уже, наверное, не получится, Аркадий Юрьевич наполнил рюмки настойкой, протянул одну Антону Павловичу, хлопнул себя по колену и улыбнулся.
— Да и черт с ним! — воскликнул он. — Прорвемся как-нибудь. Где это наша не пропадала?
С этим заявлением Антон Павлович согласился, и даже улыбнулся другу в ответ, но улыбка его была слишком отстраненной, так, словно надел он ее еще вчера, а когда надобность в ней прошла, позабыл снять. От этой улыбки, вернее, ее обреченности, Аркадий Юрьевич внутренне поежился, но отважился на последнюю попытку вернуть беседе непринужденность:
— Знаете, Антон Павлович, а ведь смерть дворника Гнома говорит о том, что никому в этом городе больше не повезет.
После этих слов даже искусственная улыбка доктора Чеха померкла, а Аркадий Юрьевич вдруг понял, что шутка его получилась неприлично грубой, и что иронии в ней куда меньше, чем истинного положения вещей. Пряча взгляд, Аркадий Юрьевич отвернулся к окну, но там притаился город, который отныне не собирался делиться удачей со своими обитателями.

Зима в том году пришла в Красный рано, и была она тихой и какой-то безразличной. Первый снег, пушистый и невозможно белый, лениво ложился на крыши и улицы, воздух был мутен, и казалось, что город покоится на дне океана, скрытый от буйств действительности толщей воды, а может и времени. Природа замерла в дремоте, словно в сентябрьский ураган вложила все свои силы, и теперь пребывала в спячке, расходуя оставшуюся энергию минимально. И поскольку время замерло, то ничего в городе не происходило. Пьяные сталевары не замерзали в сугробах, но благополучно добирались до дома, их жены умерили децибелы своего визга, и даже рокот колес железнодорожных составов, словно увязнув в густом воздухе Красного, притих, ушел под землю.
Почтальон Семыгин, доставляя адресатам газеты и письма, нередко ловил себя на мысли, что и сам подвержен действию местечковой энтропии, что она затягивает его, тормозит восприятие, убаюкивает сознание. И когда Аркадий Юрьевич ощущал это особенно остро, он встряхивался, бил себя по щекам, растирал лицо снегом, а иногда устраивал пробежки. Но вечерами, глядя в окно, как одинокая лампочка высвечивает в мутном и непроглядном ничто конус грязно-желтого света, словно этот фонарь бросили среди ночи по забывчивости, Аркадий Юрьевич все чаще вспоминал слова доктора Чеха, о том, что на самом деле более реально: этот город, потерянный и забытый где-то посреди заснеженной тайги, или они — люди, этот город населяющие?
Аркадий Юрьевич понимал, что метафизические квинтэссенции доктора Чеха обусловлены вовсе не тягой к философии, но вполне конкретными и горькими размышлениями о себе самом. Ведь когда смерть ни с того ни с сего забирает любимого человека, это кажется абсурдным и несправедливым. Историк Семыгин не стал тогда спорить с Антоном Павловичем, и объяснять, что в смерти не может быть справедливости, и обижаться на смерть, все равно, что обижаться на закон всемирного тяготения. Потому что смерть — это тоже один из законов мироздания, и чтобы там Антон Павлович не говорил, но любой закон в своем проявлении последователен и, тем более, цикличен. Не рискнул поднимать эту тему Аркадий Юрьевич, понимая, что воинственный антагонизм, и тем более фатализм, Антону Павловичу несвойственны, а потому со временем пройдут сами собой, как насморк. Просто, на это требовалось время, и Аркадий Юрьевич не собирался это время торопить.
Не убедил доктор Чех историка Семыгина в бесполезности его поисков, и свое историческое расследование Аркадий Юрьевич прекращать не собирался, но открыл Антон Павлович ему новую грань, новый угол зрения на происходящее, который сам Аркадий Юрьевич раньше не замечал: хаос, как вышедший из под контроля процесс взаимодействия живой и неживой материи, вовсе не единственно возможный сценарий происходящего. Второй, и более пугающий — ирреальный мир. В первом случае следствия работы известных законов запутаны донельзя, во втором варианте — ирреальны сами законы. Такому поворота в своих философских изысканиях Аркадий Юрьевич испугался, ведь эти выводы подрывали основу всего, что он знал, всего, что и делало его таким, каким он являлся, и Аркадий Юрьевич, внутренне содрогнувшись, задвинул жуткую мысль на дальнюю полку чулана сознания.
«Этого не может быть, потому что не может быть никогда, и сама трактовка — ирреальный мир — исключает свое существование», — с облегчением заключил историк Семыгин, и решил больше к этой теме не возвращаться. Но не пройдет и года, как он вернется к этой теме, и это возвращение едва не будет стоить ему жизни.

 

Комментарии

Медвежуть 13.08.2008 17:53:33

Жду второй части...

deadline 14.08.2008 08:52:38

кста, опечатка: "Не будет далеко ходить: мои исследования".

Немец Е. 14.08.2008 08:56:30

спасибо, deadline, поправлю

Дымыч 17.08.2008 08:25:50

*побежал читать вторую*

падаль 18.08.2008 13:24:38

вот эта часть, как швейцарский хронометр, все работает отлично, камень к камню - великолепно. если простишь, от себя замечу, что диалог Семыгина и Чеха немного затянут. и все еще очень очевидны переходы от событийной составляющей к этим аналитическим диалогам... может, подумать над тем, как их сплести... а то получается следующее: хроника событий, затем антракт в виде меланхоличных рассуждений свидетелей, а затем снова жесткая хроника... если ты так и хотел, то не имею оснований тебе возражать. в целом, я устал повторять "великолепно"...

Немец Е. 18.08.2008 14:03:57

Насчет несостыковок подумаю, спасибо. Простоя такие вещи оставляю напоследок, чтобы можно было вычитывать большие куски текста и смотреть на них в перспективе. в любом случае, за замечание спасибо, возьму на заметку.

oneLadyStanding 14.09.2009 13:01:54

Не могу найти начало (главы 1-8) Может ссылочки кинете?

Немец Е. 14.09.2009 13:23:21

oneLadyStanding, давайте мыло, вышлю почтой. целиком этот роман нигде не публиковался.

oneLadyStanding 15.09.2009 10:41:37

24031987a@mail.ru
Спасибо !
Читала "Кокон" на ЯПлакалъ Очень понравился - собираю ссылки на другие произведения, буду читать пачкой :)

Alex07 16.09.2009 10:42:54

А можно и мне выслать, а то на Литпроме 1-4 прочитал, а теперь спать не могу ищу продолжение...
Saf@eds-group.dp.ua

BooBlya 16.09.2009 13:55:31

Евгений, и мне, пожалуйста, вышлите, если не сложно... 1-4 прочитал, дальше, как вы и говорили, только кусками везде.. kabanetz@mail.ru Заранее спасибо!

Викторыч 24.09.2009 19:14:04

Евгений, спасибо за ваше творчество!
Вышлите мне тоже, пожалуйста
dimkorobov@mail.ru

Оставить свой комментарий

 
 
 
 
Сообщение: Имя (ник):
Введите сумму: + =
 
 
 

 

 
 
     
 

Информация и тексты на сайте являются интеллектуальной собственностью автора и защищены авторским правом.
Копирование и размещение на других ресурсах сети возможно только с согласия автора.
E-mail: desert@desertart.ru

Дизайн сайта и авторский арт
Сергея Агарева